Литмир - Электронная Библиотека

А на второй телеге, свесив ноги, сидел Гриша и махал ему обеими руками, зажав в одной шумовку.

Ворота открыли настежь, и двор перестал быть двором.

Восемь телег вошли одна за другой. Возчики соскочили, не дожидаясь команды. Конные в чёрном разъехались вдоль стены и спешились без суеты, и от этого молчания дворовые притихли и сбились в кучу у амбара.

С первой телеги слез Веверин.

Пётр Игнатьевич видел его на Совете и запомнил в чёрном костюме. Сейчас на нём была простая рубаха, штаны заправлены в сапоги, и выглядел он как приказчик, только приказчики так не смотрят.

— Пётр Игнатьевич. Здравствуй. Всю ночь шли, принимай гостей.

— Здравствуй, Александр Владимирович. — Пётр Игнатьевич взял его руку обеими, как хотел взять ещё на Совете. — Я тебя к обеду ждал. Баню бы истопили.

— Баню потом. — Веверин уже смотрел мимо него, на двор, на людей, на дальний край за рощей. — Где ключ?

— Дык вон, за рощей. Шагов триста.

— Хорошо, близко. — Он повернулся к телегам. — Разгружать не здесь. Всё туда, к варнице, чтоб потом не таскать дважды.

С телеги за его спиной спрыгнул Гриша и первым делом оглядел двор, как хозяин, приехавший принимать имение.

— Здравствуйте, — сказал он громко. — Я Гриша. Веверин.

— Ох ты господи, — сказала Настасья Фёдоровна с крыльца. — Маленький какой. Ты ел, дитятко?

— Ел. Но давно.

— Аглаша, неси молока!

— У меня всё нутро в телеге тряслось, — сообщил Гришка, направляясь к крыльцу. — Я думал, вырвет. А не вырвало.

С третьей телеги слезал сухой вертлявый мужичок и, ещё не коснувшись земли, начал орать:

— Куда⁈ Куда берёшь! Я тебе сказал — с торца! С торца, дубина, там кладка встык шла!

— Демьян, печник, — сказал Веверин. — Не спорь с ним, он всегда прав и всегда невыносим.

— Я слышу.

— Я и не шептал.

Следом сошёл кряжистый плотник, поклонился степенно и молча пошёл смотреть телеги с досками.

Пётр Игнатьевич подошёл ближе к третьей телеге и увидел, что мальчишка на воротах не соврал.

Там лежали кирпичи. Уложенные рядами, переложенные соломой, и на каждом углём стояла цифра. Рядом, увязанные в холст, три железных листа. Такого Пётр Игнатьевич не видывал: дедовский цирен был втрое меньше и вдвое глубже.

— Это что же, печь? Готовая?

— Разобранная, — сказал Веверин. — Мы её в столице сложили, для пробы. Там она больше не нужна.

— Я её сам разбирал, — сказал Демьян, проходя мимо с кирпичами в руках. — Каждый кирпичик пометил, Пётр Игнатьич. Я эту печку ночь не спамши клал. Я бы её с собой в гроб взял, да не влезет.

— Так вы её что, за день сложите?

— За день. — Веверин уже закатывал рукав. — Топить только на следующий день, когда кладка подсохнет, раньше топить нельзя, разорвёт. Пойдём, показывай ключ. Дальше по месту решим.

Двинулись всем двором.

Пётр Игнатьевич шёл впереди, за ним Веверин с мастерами, следом Митька, потом мужики, потом бабы — не потому, что звали, а потому, что усидеть было невозможно. Гришка бежал сбоку с кружкой молока в одной руке и с шумовкой в другой и ухитрялся не расплескать.

Варница открылась за рощей, и Пётр Игнатьевич первый раз в жизни посмотрел на неё чужими глазами.

Сруб просел на правый угол. Крыша провалилась над дальним концом, и в дыру росла берёзка. Цирен, склёпанный из полос, стоял на подпорках, весь в ржавых потёках, с прогоревшим боком, залатанным жестью. Колодец вычерпали и вычистили только вчера, и вокруг ещё лежала выброшенная грязь.

Второй день расчищали. За два дня не наверстаешь.

— Вот, — сказал Пётр Игнатьевич и сам услышал, как виновато это вышло.

Веверин молча обошёл сруб. Заглянул в колодец, присел, зачерпнул ладонью, попробовал на язык, подержал во рту и сплюнул в сторону.

— Слабый, — сказал он. — Воды много. Ничего, это лечится.

— Слабый, — раздался сзади скрипучий голос. — Он завсегда такой был. Он и при батюшке моём такой был.

От сруба, опираясь на палку, шёл дед Спиридон.

Мелкий, кривой, весь ссохшийся, левая рука не разгибалась с той поры, как он поймал ею край кипящего цирена. Один человек в вотчине умел варить соль, и вот он шёл, и все расступились.

— Здравствуй, дед, — сказал Веверин.

Спиридон посмотрел на него снизу вверх, пожевал губами и не ответил. Он отошёл к телегам, которые уже подтаскивали к варнице, и стал смотреть, как разгружают.

Смотрел долго. Мужики таскали кирпич, Демьян орал, Кузьма размечал колышками место под лари. Дед стоял в трёх шагах и цедил себе под нос.

— Ишь. Кирпичики. Помеченные. Ох ты, батюшки мои.

Пётр Игнатьевич сделал вид, что не слышит. Кто-то из мужиков хмыкнул.

— Корыта, — цедил дед дальше, глядя, как Кузьма вбивает колышки. — Чёрные. Ну-ну. А варить-то когда? Соль-то будет, или мы тут корыта нюхать станем?

— Дед, — сказал Митька негромко.

— А чего дед? Я дед и есть.

Веверин, отмерявший в это время шагами расстояние от колодца, остановился.

— Ты чего бухтишь? — спросил он.

Мужики опустили кирпичи.

Спиридон вскинул голову.

— Ничего. Я так.

— Не так. Ты давно бухтишь. Говори громко, я послушаю.

— Скажу громко, — сказал дед, — а ты меня потом плетьми.

— Не будет плетей.

— Ага. Слыхали.

— Дед. — Веверин подошёл ближе. — Мне некогда в вежливость играть. Говори, что думаешь, или отойди и не бухти.

Пётр Игнатьевич открыл рот и не открыл.

А Спиридон стукнул палкой о землю.

— А то и думаю! — заорал он неожиданно звонко. — Что понаехали! Что корыта городите, будто соль на солнышке родится! Что печку какую-то привезли, кирпичики метили! А того не знаете, что ключ у нас дурной! Дурной, слышь ты, боярин! Мы с него варим, а она горькая идёт! И у отца моего горькая шла! Мы её скотине сыплем, а сами на торгу покупаем, потому что человеку такую есть нельзя!

Он задохнулся и договорил тише, но зло:

— Вези своё железо обратно. Тут ничего не выйдет. Тут ключ такой.

Мужики молчали. У Петра Игнатьевича горело лицо.

— Ключ у тебя нормальный, — сказал Веверин.

— Ты его варил⁈

— Я его сейчас попробовал. Соли мало, воды много, это лечится. А горечь у тебя не от ключа, дед.

— А от чего? От меня, что ли?

— От тебя.

Спиридон замер с открытым ртом.

— Скажи мне вот что, — сказал Веверин. — Ты когда варишь, докуда довариваешь?

— Как это докуда?

— До сухого дна? Пока вся вода не уйдёт?

— А как же ещё! — Дед взмахнул палкой. — Не сливать же добро! Я до последнего довожу, чтоб всё взять, что есть! У меня ни капли зря не уходит, боярин, я весь остаток выпариваю!

— Вот в остатке твоя горечь и сидит.

Дед моргнул.

— Чего?

— В рассоле не одна соль, — сказал Веверин. — Там с ней всякая дрянь намешана. Соль твердеет раньше, а дрянь эта до последнего в воде держится и садится только тогда, когда воды совсем не остаётся. То есть на самом дне, в конце. Ты выпариваешь досуха и берёшь всё вместе, и соль, и её. Оттого и горько.

— Врёшь, — сказал Спиридон. Голос у него сорвался. — Врёшь, боярин. Не может того быть.

— Гриша, — позвал Веверин, не оборачиваясь.

Гришка подбежал с кружкой и шумовкой.

— Скажи деду про пельмени.

— А, это. — Гришка деловито повернулся к Спиридону. — Смотрите, дедушка. Вот пельмени варятся. Они на дне лежат, а вода сверху. Вы их когда достаёте — вы что, воду всю выпариваете?

— Не выпариваю, — сказал Спиридон, глядя на него сверху вниз.

— Ну и вот. Вы их шумовкой достаёте. — Гришка показал шумовку. — И тут так же. Соль на дне, а горечь в воде плавает. Соль достал, а воду вылил. Просто же.

Спиридон медленно перевёл взгляд с мальчишки на Веверина.

— Он это придумал, — сказал Веверин. — На подворье. Мы там взрослые стояли и не додумались, а он додумался.

Дед постоял. Потом сел прямо на землю, где стоял, тяжело и криво, и палка упала рядом.

— Дед! — Митька кинулся к нему.

9
{"b":"982628","o":1}