— Хотите в дело? — спросил я.
Батист открыл рот.
Он держал в руках заготовку, я это видел: там дальше было ещё предложения на три, с оборотами, и он их полдороги обкатывал. И вот он стоял с открытым ртом, и вся заготовка у него из головы утекала.
— Мы… — сказал он.
— Хотим, — сказал Захар.
— Захар!
— А чего Захар? Хотим ведь. Чего он тут будет соловьём заливаться, у человека телеги грузят.
Волконский, стоявший позади всех, наконец соизволил заговорить, не вынимая рук из карманов:
— Я, вообще-то, просто мимо шёл.
— Ты мимо шёл через полгорода, — сказал Захар.
— Мне полезно гулять по утрам.
— Ты в жизни утром не гулял.
— Я начинаю новую жизнь, — сказал Волконский. — С сегодняшнего дня. Начал с прогулки, дальше посмотрю по настроению.
Я допил остаток из кружки и поставил её на перила.
— Отлично, — сказал я. — Есть у меня для вас работёнка.
И вот тут они наконец замолчали все разом.
Лоренцо остановился на полужесте. Батист перестал одёргивать сюртук. Даже Волконский вынул руку из кармана.
— Работёнка? — переспросил Лоренцо. — Какая работёнка? У тебя есть? Уже?
— Есть.
— На всех?
— На всех.
— И на меня? — не поверил он.
— Лоренцо, ты сейчас будешь у меня десять раз переспрашивать или мы пойдём есть? — Я обернулся к крыльцу. — Гриша! Тащи ложки, все пришли.
— Я уже несу! — заорал Гришка из сеней. — Я пять положил! Я угадал!
Анна за всё это время не сказала ни слова.
Она стояла чуть в стороне от остальных и смотрела на меня так, как смотрят на дверь, в которую придётся войти.
— Анна Мстиславовна, — сказал я.
— Александр Владимирович.
— Ножи с собой?
Она чуть приподняла скрутку.
— Хорошо, — сказал я. — Пригодятся. Проходите, там каша.
И пошёл в дом, не оглядываясь.
* * *
Ели в трапезной, за длинным столом, где вчера сидели пятнадцать родов.
Никакой торжественности от вчерашнего не осталось. Возчики стучали ложками, Кузьма с Демьяном продолжали спор про ящик, только теперь с набитым ртом, Матвей ел, не отрываясь от своих листов, и Тимка через стол показывал Макару, что если тот ещё раз скажет про закваску, то поедет к своим коптильням пешком.
Каша была ячневая, на молоке, с топлёным маслом и жареным луком сверху. Простая. Я специально велел варить простую: людям в дорогу нужна не радость, а сытость до вечера.
Батист съел три ложки, посмотрел в тарелку и сказал:
— Что вы туда положили?
— Лук, масло, соль.
— Нет.
— И немного сушёных грибов в отвар, — сказал я. — Крупу варили на грибном отваре пополам с молоком.
Батист съел ещё ложку и отложил её.
— Это подло, — сказал он с чувством. — Я приехал сюда обсуждать условия, а вы кормите меня грибной ячневой кашей, и она превосходна. Как я теперь буду торговаться?
— Плохо, — сказал Волконский. — Ты и раньше плохо торговался.
Анна ела молча, сидя на самом краю лавки, между Захаром и стеной. Захар ел основательно, широко расставив локти, и от него по столу шло спокойствие. Сидит человек, ест кашу, всё нормально.
Гришка немедленно уселся напротив Батиста и стал есть, не сводя с него глаз.
— Господин Григорий, — сказал Батист, не поднимая головы. — Вы на меня смотрите.
— Смотрю.
— Зачем?
— Хочу, чтоб ты знал, что я тут.
— Я знаю, что вы тут. Об этом знает весь двор.
Гришка удовлетворённо кивнул и наконец занялся кашей.
Я дал им доесть. Голодным ничего объяснять нельзя, они слушают животом.
Когда возчики стали подниматься и выходить обратно к телегам, я отодвинул тарелку и сказал:
— Ну, теперь по делу.
За столом стало тихо. Матвей отложил листы и придвинул чистый.
— Пойду по одному, — сказал я. — Батист.
Батист выпрямился на лавке.
— Барятинский Пётр Кириллович, малый род, вотчина в двух днях пути к юго-востоку. Огороды, капуста, которую он квасит бочками на продажу, и полный двор баб, которые всю жизнь этим занимаются. Едешь к нему. Ставишьгорчицу, уксусы из яблока и ягоды и грибной соус. Не тот, что варят к пирогам, а тот, который стоит год и делает вкус там, где вкуса нет. Дальше — бальзамы, но это уже вместе со Стрешневым и Засекиным, у них травы и перегонка, туда я приеду сам и покажу.
Батист смотрел на меня, и лицо у него делалось всё более странное.
— Подождите, — сказал он.
— Что?
— Барятинский Пётр Кириллович. Огороды. Капуста. — Он говорил медленно. — Вы сейчас это придумали?
— Нет.
— То есть у вас это было написано? Раньше?
— Вчера вечером я это говорил пятнадцати боярам за этим самым столом, — сказал я. — Барятинский сидел вон там, где сейчас Захар. Ему сказано, что к нему приедет мастер по ферментации и соусам и будет жить у него неделю. Дословно я сказал: терпи, он несносный.
Тимка подавился и захохотал в кулак.
Батист медленно положил ложку.
— Вы. — Он поднял палец. — Вы уже вчера. При боярах. Назвали моё имя.
— Назвал.
— Не спросив меня!
— Не спросив.
— А если бы я не пришёл⁈ — Батист вскочил, и вся его выдержка западных дворов кончилась одномоментно. — Если бы я сидел у себя и делал уксус? Вы бы что делали, Александр Владимирович? Вы обещали боярину мастера! Вы боярину обещали!
— Ты бы пришёл, — сказал я.
— Откуда вам знать⁈
— Оттуда. Я знал что ты придёшь и ты пришёл.
Батист замолчал.
Он стоял над столом, красный, с поднятым пальцем, и я смотрел на него и ждал. Секунды три ушло на то, чтобы у него в голове всё сложилось в другом порядке, и я увидел, как оно сложилось: сперва обида, потом изумление, а потом — вот оно — тихое, довольное, совершенно детское торжество.
Он опустил палец. Одёрнул сюртук. Сел.
— Я же говорил, — сказал он Лоренцо, глядя прямо перед собой. — Мастер не просится. Мастера зовут заранее.
— Ты всю дорогу ныл, что тебя забыли!
— Я не ныл. Я сомневался вслух, это разное.
— Ты вслух сомневался три улицы!
— Лоренцо.
— Что?
— Помолчи, пожалуйста, — сказал Батист с достоинством. — Я наслаждаюсь.
Волконский засмеялся первым, за ним Захар, а Гриша засмеялся просто потому, что смеялись все.
— Лоренцо, — сказал я.
Он вцепился в край стола обеими руками.
— Тебя в росписи нет.
Смех кончился.
Лоренцо посмотрел на меня. Лицо у него сделалось такое, что Захар рядом перестал жевать.
— Как нет, — сказал он.
— Так. Я вчера боярам про тебя ничего не говорил. — Я подождал ровно столько, сколько было нужно. — Потому что-то, что я хочу поставить, к боярам отношения не имеет. И к пекарням тоже. Ты будешь строить фабрику.
— Какую фабрику?
— Скажи мне сначала вот что. Сколько твой хлеб живёт?
Лоренцо не понял.
— День, — сказал он. — Хороший — два. Потом это не хлеб, а сухарь.
— Вот. Ты гений, ты делаешь лучшее тесто на Севере, и всё, что ты сделал, надо съесть за день. Иначе выбрасывай. — Я подался вперёд. — А теперь представь, что есть тесто, которое лежит год. Два. Три года лежит в мешке и ничего с ним не делается. Возят его подводами, хранят на складах, кладут в солдатскую котомку. А потом бросают в кипяток, и через десять минут человек ест горячее, как из печи.
Лоренцо сидел не шевелясь.
— Такого нет, — сказал он.
— Есть. Мука твёрдого зерна, вода, замес круче любого, какой ты видел, — тесто получается такое, что руками его не размесить, только машиной. Потом протяжка через медные насадки, отсюда форма: трубочки, полосы, всё что хочешь. Потом сушка, долгая и осторожная, при слабом тепле, потому что пересушишь — рассыплется, недосушишь — заплесневеет. И вот эта сушка, Лоренцо, и есть всё ремесло. Тесто у нас с тобой сделает любой, а сушить я знаю как только в теории.
— Сушильни, — сказал Лоренцо. Голос у него сел. — Много сушилен. С разным теплом.
— Много. И место для них — под Вольным Градом, потому что там мука Колычева рядом, там склады, там вода и там Василиса. Я даю тебе землю, людей, деньги и муку. Ты даёшь мне продукт, который лежит годами, стоит дёшево и который сожрут все: армия, обозы, город, монастыри, корабли. Всё.