Литмир - Электронная Библиотека

— Да я не один там…

— Знамо, не один! Веверин ваш — это ж… — Конюх не нашёл слова и просто поднял палец. — Мы за вас всей людской болели, понял? Всей людской!

Тимка шёл через чужой двор, и двор ему улыбался, и от этого тёплого гула страх под рёбрами почти отпустил.

Почти.

Потому что на высоком крыльце господского дома, поверх всей этой радости, стояли трое и смотрели на него сверху вниз. Грузный осанистый старик в добром кафтане — сам Аким Захарович. А по бокам от него — двое молодых. Один тонкий, аккуратный, со сложенными на груди руками и с улыбочкой, которая Тимке не понравилась сразу. Второй — плечистый, мордатый, и этот не улыбался вовсе.

Тимка выдохнул, как учил Сашка, и пошёл к крыльцу.

* * *

Аким Захарович Колычев принимал гостя по чину.

Стол накрыли в большой горнице: скатерть, серебро, дичина, пироги — всё как положено, когда в дом едет человек от самого Веверина. Тимку посадили по правую руку от хозяина, и матушка Прасковья Ниловна — круглая, тёплая, в тёмном платке — самолично подкладывала ему лучшие куски. Смотрела она при этом так, что Тимке делалось неловко. Так на него глядела только тётка Марья из съестной лавки, у которой он в другой жизни таскал обрезки.

— Ешь, ешь, — приговаривала она. — Худой-то какой, господи. Такой знаменитый, а худой.

— Мать, — сказал Аким Захарович. — Дай человеку слово молвить. Он к нам не есть приехал.

Сам хозяин ел мало, пил ещё меньше и смотрел на Тимку из-под тяжёлых век — прикидывал. Так на торгу смотрят на товар, о котором много слышали: и хвалят его люди, а всё одно охота пощупать самому.

Сыновья сидели напротив.

Старший, Фрол Акимович, тонкий и чистый, с ухоженной бородкой, за весь обед не сказал Тимке ни слова прямо. Говорил он как бы в воздух, с лёгкой улыбочкой, и каждое слово было устроено, как рыболовный крючок — гладкое с виду, с зазубриной внутри. Младший, Степан, плечистый и красномордый, ржал на братовы шутки и добавлял от себя, что придумается. Придумывалось у него небогато.

— Стало быть, теперь оно так делается, — говорил Фрол в воздух. — Всю жизнь мелем, возим, себе не в убыток, людям не в обиду. А после обеда приезжает человек и объясняет, что мы всё делали не так. И человеку этому… сколько лет-то тебе, гость дорогой?

— Семнадцать.

— Семнадцать! — Фрол покачал головой с восхищением. — Я в семнадцать боялся у батюшки спросить, почём овёс. А нынче молодёжь смелая пошла. Нынче в семнадцать — сразу в наставники.

— Это с пирогов, — вставил Степан и заржал. — Пирогов напёк — и наставник.

— Не скажи, брат, пироги — дело великое. Вся арена, говорят, рыдала, бабы до сих пор вспоминают. — Фрол отпил кваса и промокнул губы. — Я одного в толк не возьму: у нас-то не пироги, у нас жернова. А жернову, гость дорогой, всё равно, рыдала столица или нет. Жернов — он глухой.

Тимка молчал и дышал, как учил Сашка. Медленно, через нос, кладя злость, как тесто, чтобы не бить её, а мять и успокаивать. Злость была старая, ржавая, из сарая ещё, и на каждую зазубрину она поднималась и просилась в голос. Тимка её мял. Он смотрел на Фрола и вспоминал, как в таких разговорах стоит Сашка. Отец всегда покойно стоит, чуть скучая, и заводится у него всегда кто-то другой.

— Аким Захарович, — сказал он, поворачиваясь к хозяину. — Давай про дело.

— Ну.

И Тимка коротко рассказал про помол в два прохода, бурат с шёлковым ситом, крупчатку. Про мука, какой в державе никто не делает. Рассказывал он хорошо, сам слышал, что хорошо, — а лицо Акима Захаровича делалось всё скучнее, и это было непонятно и погано.

— Втрое, — сказал хозяин, когда Тимка кончил. — А выход с пуда какой?

— Пятая часть. Со временем чуть больше.

— Пятая часть. — Аким Захарович покивал. — Стало быть, четыре части псу под хвост.

— Не под хвост. Остальное — второй сорт, отруби, всё в дело идёт…

— Я тебе скажу, что у меня в деле, парень. — Хозяин отодвинул миску и положил на скатерть ладони. — В деле у меня три мельницы. Они мелют муку, которую берёт вся волость с половиной уезда, и мелют без остановки, потому что хлеб люди едят каждый день. Каждый Божий день. И мельницы эти я тебе ломать не дам. Ни жернова тесать, ни колёса переставлять. Встанут они — кто уезд кормить будет? Веверин твой пирогами?

— Аким Захарович, я же не говорю — все три сразу…

— А я и одной не дам. — Голос его звучал без злобы, и оттого делалось поганее. — Ты пойми, я слову хозяин. Веверину сказал «попробуем» — значит, пробуй. За Замошьем мельничка стоит, на ручье, дедовская. Молоть мелет, врать не стану, только снасть там старая, что твой дед, и жернова полвека не менялись. Её и бери, делай что хочешь. При ней и мельник живёт, Велишкой звать. — Аким Захарович усмехнулся в бороду чему-то своему. — Мельник там, правда, дюже умный. Поглядишь.

— Это как понимать — умный?

— А вот съездишь — поймёшь.

— Батюшка. — Фрол укоризненно качнул головой, и глаза у него сияли. — Ну что ж ты так с гостем. Дал бы человеку мельницу, где снасть моложе его самого.

— Ничего. Тот что умеет весь наш опыт за месяц перегнать, тому и дедова снасть не помеха.

— Да наладит он! — Степана несло. — Он же мастер! Он из неё пирогов напечёт! Из мельницы! Лепардовых!

И заржал в голос, и Фрол улыбнулся тонко, и кто-то из челяди у дверей прыснул — от неловкости, но прыснул.

Тимка доел кашу. Выскреб ложкой, отодвинул миску и промокнул губы — точь-в-точь как давеча Фрол. Фрол это заметил, и улыбочка у него подсохла.

— Смешно у вас, — согласился Тимка. — У нас на Слободке так же: у кого работы нет, тот шутит. Целыми днями шутят, таланты все, заслушаешься. Одна беда — к вечеру делается несмешно, потому что жрать нечего. — Он повернулся к Степану и оглядел его с презрением. — А пироги ты зря трогаешь. Пирогами я себе на жизнь заработал. Ты в свои сколько — заработал уже чего? Или всё батюшкино доедаешь?

Степан открыл рот. Закрыл. Побагровел с шеи вверх.

— Ты!.. Да ты знаешь, с кем!..

— Знаю. С мужиком, у которого из своего — только шутки тупые. Сиди, не вставай. Я уже понял, какая тут мука.

— Тимошенька, — слабо сказала Прасковья Ниловна.

— Простите, матушка. — Тимка встал и поклонился ей одной, в пояс, по-настоящему. — За стол спасибо. Вкусно было, давно так не ел.

Он повернулся к хозяину, и голос у него сделался сухой:

— Аким Захарович, мельницу беру. Замошье, говоришь? — Он глянул в окно. Солнце стояло ещё высоко, до сумерек оставалось часа три. — Вот и поеду. Прямо сейчас, чего рассиживаться. У меня времени мало. Проводника дашь до места или самому искать?

— Сейчас? — Хозяин поднял бровь. — До Замошья вёрст семь. Куда на ночь глядя…

— До ночи доеду и разгрузиться успею. Утром хочу мельницу при свете смотреть, а не в телеге трястись.

Аким Захарович глядел на него из-под тяжёлых век секунд пять.

— Дам проводника, — сказал он наконец. — И харчей на первое время. Мельнику скажешь — я велел пустить. — Он опять усмехнулся в бороду. — То-то он обрадуется.

— Сочтёмся.

Тимка кивнул — всем сразу и никому — и пошёл к дверям.

— Э! — очнулся за спиной Степан. — Э, а чего это он⁈ Батюшка, ты слыхал, чего он мне⁈

— Слыхал, — сказал Аким Захарович.

И засмеялся всласть, так, что задребезжало серебро на столе.

— «Батюшкино доедаешь»! — гремело Тимке уже в спину, в сенях. — Ай, пирожник! Ай, зубастый! Фролка, а ты говорил — наставник! Какой это наставник, это слободской, они там все с ножа кормлены!.. И ведь поехал, ты глянь — на ночь глядя поехал!.. Ну, поглядим теперь. Вот теперь — поглядим!

На крыльце Тимку догнала запыхавшаяся Прасковья Ниловна, с узлом в руках.

— Тимошенька, погоди!.. Вот, пирогов тебе, сыру положила… — Она сунула узел, не слушая возражений, и взяла его за рукав. — Ты на них сердца не держи, слышишь? Они не злые, они… — она поискала слово и не нашла, — избалованные. А ты приезжай. Хоть за чем, хоть просто так. Я блинов напеку.

39
{"b":"982628","o":1}