Литмир - Электронная Библиотека

— Ясно, — сказал Никита и, кажется, поверил именно из-за этого.

— И последнее. Кто не хочет на варницу — не идёт. Земля у вас как была, так и остаётся, и надел ваш никто не трогает. Кому поле дороже, тот пусть на поле и сидит, я никого силком не поставлю. Здесь работа тяжёлая и каждый день.

— Пётр Игнатьич! — заорал Никита, перекрывая гул. — Ты подтверди! Всё так?

Пётр Игнатьевич вышел вперёд.

Он посмотрел на свой двор. На сорок с лишним человек, которые всю жизнь на него работали и которых он всю жизнь считал имуществом, потому что так считал его отец и отец его отца.

— Правда, — сказал он и услышал, что голос сел. — Всё так, как сказано. Я подтверждаю.

Двор закричал.

Пётр Игнатьевич стоял, у него дрожали руки, и он не сразу понял, отчего щиплет глаза. Он вытер щёку тыльной стороной ладони, размазав грязь, и увидел Игната.

Сын стоял у рощи, где стоял с самого утра, и лицо у него было белое.

Потом он повернулся и пошёл к дому.

* * *

После обеда работа пошла в полную силу, и Пётр Игнатьевич потом не мог вспомнить этот день целиком — только кусками, и все куски были хорошие.

Демьян клал печь с двумя мужиками, а дед Спиридон стоял над ними, как приказчик над артелью, и мешал.

— Ты чего сюда пустой шов гонишь? — говорил он. — Тут же прогорит.

— Не прогорит.

— У нас в старом цирене вот так же прогорело.

— У вас в старом цирене всё прогорело, — сказал Демьян, не оборачиваясь и не сбиваясь с ряда. — Ты глину видел, какой у вас клали? Ей горшки лепить, а не печь.

— Глина была добрая!

— Глина была та, что под ногами лежала.

Спиридон пожевал губами и переставил палку на два шага ближе.

— А дым у тебя куда пойдёт?

— Вдоль. Под все три листа.

— Под три, — повторил дед. — Стало быть, до дальнего он уже холодный дойдёт.

— Не холодный, а тёплый. Дальний и не должен кипеть, дальний греет.

Спиридон постоял, подумал и вдруг ткнул палкой в кладку у самого поворота.

— Тогда тут надо уже, — сказал он.

Демьян распрямился.

— Чего?

— Тут уже надо. К трубе. Дым разгонится — тяга и потянет. У нас в бане так дед делал, у него банька с одной охапки топилась, вся деревня ходила.

Демьян посмотрел на кладку, потом на деда.

— Так и делаю, — сказал он.

— А, — сказал Спиридон. — Ну и правильно.

И ушёл, страшно довольный, к Кузьме — рассказывать, как он печнику подсказал.

Кузьма к тому времени закончил первый ларь. Его смолили, и вонь стояла на весь двор. Веверин с Митькой ставили жёлоб от колодца. Митька что-то сказал, Веверин засмеялся и хлопнул его по плечу, и Митька потом полчаса ходил довольный и работал за двоих.

Настасья принесла обед прямо к ключу. Ели на брёвнах. Гришка сидел между Никитой и дедом и рассказывал им про турнир, а те слушали, забыв про ложки.

Печь встала к вечеру.

Она вышла длинная и приземистая Три кованых листа ставили последними, и когда сел последний, Демьян отступил на три шага, посмотрел и вытер лоб рукавом.

— Стоит, — сказал он.

— Топить когда? — спросил Никита.

— Ночь пусть постоит, схватится. Утром малым огнём просушу, а к полудню и варить.

Мужики загудели. Расходиться никто не собирался: бродили вокруг печи, трогали кладку, заглядывали в топку и спорили, и было ясно, что до темноты их отсюда не увести.

Веверин сел на бревно. Пётр Игнатьевич сел рядом.

Солнце уже упало к роще, свет шёл низкий и красный. Разрытая земля, брёвна, четыре чёрных ларя вдоль стены, новая печь и старый сруб рядом с ней.

— Я сегодня доски таскал, — сказал Пётр Игнатьевич.

— Видел.

— Я, Александр Владимирович, за сорок шесть лет ни разу. Отец бы мой сказал: не барское дело. И дед бы сказал.

— А ты всё равно взялся.

— Да как-то… — Пётр Игнатьевич посмотрел на замотанную ладонь. — Неловко стоять, когда все таскают.

— Вот за это тебе твои мужики завтра и простят половину того, что ты им должен, — сказал Веверин. — Только больше не таскай.

— Почему?

— Потому что у тебя сорок человек, которые носят лучше и быстрее. А то, что должен делать ты, за тебя не сделает никто.

— И что я должен делать?

— Считать и решать. — Веверин повернулся к нему. — К завтрашнему вечеру ты должен знать: сколько дров тебе надо на седмицу, сколько людей ставишь на дрова, сколько на бочки, почём платишь за воз и хватит ли ссуды до первой продажи. И это, Пётр Игнатьевич, тяжелее досок. Доску уронил — поднял. Просчитался — печь стоит, люди без денег, а в глаза им смотреть тебе.

Пётр Игнатьевич помолчал.

— Аглая считает лучше меня, — признался он.

— Значит, считать будете вдвоём. Решать всё равно тебе. Я через месяц приеду и спрашивать буду с тебя.

От дома по тропе шёл Игнат.

Пётр Игнатьевич увидел его первым и почувствовал, как в животе делается холодно.

Сын переоделся. Синий выходной кафтан, серебро по вороту — тот самый, в котором он в Дубровки ездил. На поясе сабля.

Мужики расступались перед ним и замолкали. У печи стало тихо. Демьян выпрямился с мастерком в руке.

— Игнат, — сказал Пётр Игнатьевич, поднимаясь. — Ты чего это вырядился? Ты чего… — Он оглянулся на людей. — Иди в дом.

Сын прошёл мимо, будто не услышал, и встал перед бревном.

Веверин на него посмотрел. Не встал.

— Ты, — сказал Игнат.

— Я, — согласился Веверин.

— Я — Игнат Петрович Одоевский. Старший сын. Наследник.

— Я помню. Ты у рощи стоял.

По двору прошёл смешок.

Игнат дёрнул щекой.

— Ты сегодня на нашем дворе объявил нашим людям волю, — сказал он. Голос у него был высокий и звенел. — Ты у меня спросил? Ты меня видел вообще?

— Я твоего отца спросил.

— Мой отец… — Игнат остановился. — Мой отец сегодня доски таскал. При холопах. Как закуп какой-нибудь. Ты хоть понимаешь, что теперь по волости пойдёт? Ты понимаешь, что про нас говорить будут? Мы Одоевские, у нас грамота от прадеда, а он… а ты…

— Договаривай.

— Мой отец не в себе! — выкрикнул Игнат.

Двор ахнул.

Пётр Игнатьевич увидел, как жена, стоявшая у амбара с пустой корзиной, прижала руку ко рту. Как Аглая опустила голову. Никита медленно повернулся и посмотрел на Игната, и лицо у него сделалось нехорошее.

Игнат сам понял, что сказал. Он на секунду сбился, и по нему было видно, как он лихорадочно ищет, чем это закрыть, — и не находит, и от этого его понесло дальше.

— Он не в себе, слышите⁈ Он вам волю раздал, а вы завтра ему в лицо плюнете! Холоп волю не понимает, он её за слабость примет! Ты, — он ткнул пальцем в Веверина, — ты приехал в чужой дом, ты чужими людьми распорядился, ты моё наследство по кускам раздал, и всё ради своего дела! Ради соли своей! Тебе плевать на нас, ты уедешь, а мы тут останемся!

Он задохнулся.

Веверин смотрел на него снизу вверх, сидя, и молчал.

— Что ты молчишь⁈ — заорал Игнат.

— Жду, когда ты закончишь.

— Я закончил!

— Тогда скажу. — Веверин чуть подался вперёд, поставив локти на колени. Игнат вдруг отметил с ужасом, что они с его старшим сыном одного возраста. Но какая разница… — Ты прав, я приехал ради своего дела. И людьми твоего отца я распорядился, с его согласия. И скоро я уеду. Всё верно.

Игнат моргнул.

Он ждал спора, готовился к спору, и Пётр Игнатьевич увидел по его лицу, как он проваливается в пустоту.

— И это… это всё?

— Всё.

— Ты даже спорить не станешь?

— С тобой? — Веверин пожал плечами. — А ты кто?

Тишина легла такая, что стало слышно ключ.

— Я наследник, — сказал Игнат.

— Наследник чего? — Веверин обвёл рукой двор, печь, лари, сруб. — Вот это стоит потому, что я это привёз, а твой отец полтора дня таскал вместе со всеми. Ты сегодня где был?

— Я…

— Ты стоял у рощи и смотрел. — Веверин наконец поднялся с бревна, отряхнул руки. — Наследство, парень, это не то, что тебе оставят. Это то, что при тебе стоять будет. А при тебе пока ничего не стоит.

11
{"b":"982628","o":1}