— Что значит не собираешься?! — вспылил Вадим, хватая её за запястье обеими руками и грубо дёргая на себя. — Ты с ума сошла?! Кому ты нужна со своими габаритами, кроме меня?! Быстро в машину, я сказал!

Договорить он не успел. Снег за спиной Миланы глухо хрустнул под тяжёлыми шагами, и огромная тень Тимура Арсанова накрыла столичного тренера с головой. Не произнося ни звука, Тимур одной левой рукой взял Вадима за шиворот модного пуховика и ремень джинсов, оторвал восьмидесятикилограммового фитнес-инструктора от земли и швырнул его в двухметровый сугроб у обочины с такой силой, что над снегом остались торчать только его голые щиколотки в кроссовках!

— Кхм… Ты кто ещё такой, дикарь?! — захлёбываясь снегом и выползая на четвереньках на дорожку, заорал побагровевший Вадим. — Да я тебя за нападение засужу! Это моя невеста!

Тимур шагнул вперёд, заслоняя Милану своей широкой спиной, и посмотрел на ползающего у его ботинок блондина сверху вниз тем самым ледяным, волчьим взглядом бывшего командира горного отряда, от которого стыла кровь в жилах.

— Твоей она не была никогда, шакал, потому что ты даже смотреть на настоящую женщину не достоин, — низким, рокочущим голосом произнёс Тимур, наклоняясь к нему так, что Вадим вжался спиной в снежный вал. — А теперь слушай закон этих гор: Милана — моя женщина. Ты только что схватил её за руку и открыл свой поганый рот на моей земле. По нашим обычаям я должен был сломать тебе обе кисти прямо у этой арки. Единственная причина, почему ты сейчас уедешь отсюда с целыми руками, — я не хочу пачкать снег перед глазами моей любимой.

Рабочие комплекса во главе со старым Асланом молча встали полукругом за спиной хозяина, скрестив руки на груди. Вадим перевёл затравленный взгляд с каменного лица огромного кавказца на стоявших вокруг суровых горцев, потом на Милану, к которой Тимур повернулся и с невероятной бережностью поправил сбившийся меховой наушник на её рыжих кудрях, и понял, что ещё одна секунда здесь будет стоить ему здоровья.

Забыв про всякую спесь, бывший жених задом попятился к своему синему «БМВ», нырнул в салон, захлопнул дверь на центральный замок и, ударив по газам, на максимальной скорости рванул вниз по серпантину в сторону аэропорта, навсегда исчезая из жизни Миланы.

Когда шум мотора стих в ущелье, Тимур обхватил запястье Миланы, где Вадим сжал её рукав, снял с её руки варежку и прижался горячими губами к её коже.

— Не испугалась, родная? — тихо и ласково спросил он, и от его грозного рыка не осталось и следа — только бесконечная забота в чёрных глазах.

— Ни капельки, — счастливо рассмеялась Милана, прижимаясь щекой к его широкой груди прямо на глазах у улыбающегося мастера Аслана и всей бригады. — Только мне показалось, что сугроб для него был слишком мягким!

— В следующий раз выберу скалу покруче, — усмехнулся Тимур, подхватывая её за талию и уводя в их верхнее шале.

Вечером в тёплом доме у камина, когда Милана сидела у него на коленях, укутанная в его рубашку, Тимур снял со своей шеи тяжёлую серебряную цепь со старинным чеканным медальоном и вложил его в её ладошку.

— Я обещал рассказать тебе про этот медальон, Милана, — тихо заговорил он, гладя её по спине. — Это оберег матери моего рода. Мой дед передал его отцу, а отец — мне пять лет назад перед смертью. На внутренней стороне выгравирован завет на нашем языке: «Отдай той, в чьём теле и душе живёт тёплый очаг дома». Пять лет после гибели друга на спасательной операции в лавине я жил на этом перевале один как волк и думал, что моё сердце замёрзло навсегда. А в ту ночь, когда ты вышла ко мне из ванной в этой сорочке, вся румяная, живая, тёплая, я понял: мой буран кончился.

Он взял серебряную цепь, ещё хранившую жар его собственной груди, и надел медальон на шею Миланы, опуская кулон прямо в глубокую, тёплую ложбинку между её пышными грудями.

— Носи его не снимая, моя снежная пышка, — прошептал он, целуя металл у неё на груди, а затем поднимаясь поцелуями к её губам. — Потому что теперь и этот дом, и эти горы, и я сам — всё твоё.

Милана прижала ладонь к медальону, чувствуя, как он нагревается от её кожи, и в горле встал комок.

— Тимур… а что будет, когда дорогу откроют? — спросила она то, чего боялась весь вечер.

Он посмотрел на неё так, будто она спросила что-то очевидное.

— Откроют — и что? — он поднял её на руки и понёс к кровати. — Ты уедешь в аэропорт на моей машине, сядешь на самолёт, прилетишь в Москву, закроешь свои дела и вернёшься. А я буду ждать. Долго ты собираешься закрывать дела?

— Недели две, — растерянно сказала Милана.

— Значит, две недели, — кивнул он и опустил её на тёмно-синее покрывало. — А пока снег не сошёл, я тебя из этого дома не выпущу.

Он стянул через голову рубашку, снял с неё сначала свою же рубашку, потом сорочку, и в эту ночь они любили друг друга у камина на мягких шкурах с ещё большей страстью и нежностью, чем вчера. Милана сама толкнула его на спину, сама села сверху, чувствуя, как он заполняет её, и Тимур держал её за бёдра, глядя снизу вверх, и хрипло считал вслух её движения, пока оба не сорвались.

А утром в «Орлиное гнездо» должен был прибыть совет старших дядьев рода Арсановых, которых взбаламутила обиженная тётка Зарема.

Глава 8. Жар на мехах и испытание традицией

Милана проснулась от того, что Тимур гладил её по спине — медленно, от лопаток до ягодиц, — и от этого простого движения её тело отозвалось раньше, чем проснулась голова.

— Ещё рано, — пробормотал он ей в затылок. — Дядья приедут к полудню.

— А сколько сейчас?

— Восемь.

— Тогда не рано, — сказала она и повернулась к нему.

Он усмехнулся, но спорить не стал. Стянул с неё сорочку, подхватил под бёдра, стащил с кровати на шкуры перед камином и уложил спиной на густой белый мех. Огонь уже был разожжён, и от него шло ровное, жаркое тепло, и Милана вытянулась на шкуре, глядя на него снизу вверх.

Тимур встал между её разведённых полных бёдер и долго, с каким-то первобытным благоговением целовал каждую её округлость — от мягких ямочек на пояснице и упругих, пышных ягодиц до высокой груди, на которой теперь сверкал его фамильный серебряный медальон.

— Ты только посмотри на себя в свете огня, моя душа, — хрипло шептал он, сжимая ладонями её полные бёдра и закидывая её ноги себе на могучие плечи. — Ты создана для того, чтобы сводить меня с ума каждую ночь до глубокой старости.

Он вошёл сразу, глубоко, и Милана вскрикнула и впилась пальцами в шерсть ковра. С этого угла он доставал до самого дна её существа, и каждое его движение отдавалось в ней до кончиков пальцев на ногах.

— Громче, — выдохнул он. — Дядья ещё внизу, в долине.

Она и не сдерживалась. Он знал теперь каждую её эрогенную точку: стоило его большому пальцу коснуться набухшей жемчужинки в такт движениям бёдер, как её накрывало волной за волной, и она выгибалась на шкурах, и мех под ней стал влажным от её кожи.

— Тимур, я больше не могу, — выговорила она наконец, хотя сама подавалась навстречу.

— Можешь, — сказал он и ускорился.

Её накрыло в последний раз так, что она почти потеряла голос, и Тимур кончил сразу следом, рухнув на неё и уткнувшись лицом в её шею.

Они лежали на шкурах, тяжело дыша, и камин потрескивал над ними.

— Дядя приедут к полудню, — повторил Тимур в её плечо. — А у нас с тобой ещё три часа и один завтрак.

— Ты сказал «три часа», — заметила Милана.

— Сказал.

— Значит, три часа, — она потянула его за волосы к себе.

В полдень во дворе шале раздались сигналы трёх чёрных внедорожников.

В комплекс «Орлиное гнездо» приехал старший брат отца Тимура — семидесятилетний старейшина рода Арсановых Руслан-хаджи — в сопровождении двух двоюродных братьев и всё той же неугомонной тётки Заремы, которая вчера вечером нажаловалась аксакалу, что «Тимур выгнал невесту Зарину с двора ради какой-то московской девицы без роду и племени и позорит обычаи семьи».