Услышав шум машин, Тимур спокойно поднялся, натянул чёрную рубашку и брюки и поцеловал встревоженную Милану в лоб.
— Одевайся не спеша и выходи к столу в гостиную через пятнадцать минут, родная, — твёрдо сказал он. — Никого не бойся и голову не опускай. Дядя Руслан — человек строгий, но справедливый.
Однако пока Тимур встречал старейшину у крыльца нижнего гостевого дома, тётка Зарема проскользнула через чёрный ход на кухню верхнего шале, где Милана в красивом длинном платье тёмно-бордового цвета с закрытым воротом, великолепно подчёркивающем её статную, женственную фигуру, заваривала чай и раскладывала на блюда свежую выпечку, которую сама испекла на рассвете.
— Ты понимаешь, что из-за тебя у Тимура сейчас разлад со всем родом, москвичка? — зашипела Зарема с порога кухни. — Старейшина Руслан-хаджи никогда не даст благословения на брак с приезжей, да ещё после того, как ты жила с ним в одном доме до свадьбы! Если ты действительно желаешь Тимуру добра, а не прицепилась к его деньгам — собери вещи и уезжай в аэропорт тихо, пока он не пошёл наперекор старшим и не стал изгоем в ущелье!
Сердце Миланы больно сжалось: она знала, насколько священно на Кавказе уважение к старшим рода, и мысль о том, что из-за неё Тимур может лишиться поддержки семьи, испугала её не за себя, а за него.
Но прежде чем она успела ответить тётке, распахнулась главная дверь зала, и внутрь вошёл сам седобородый старейшина Руслан-хаджи в высокой папахе и черкеске, а рядом с ним — Тимур. Увидев тётку Зарему на кухне у Миланы, Тимур нахмурился так грозно, что женщина тут же отступила за спину старика.
Милана не побежала прятаться в спальню и не опустила глаза от страха. Вспомнив слова Тимура и чувствуя на своей груди под тканью платья тепло его серебряного медальона, она взяла поднос с горячим чаем и домашней пахлавой, вышла в зал и с глубоким, искренним уважением склонила голову перед седым аксакалом, подавая пиалу сначала старшему, как требовал горский обычай, о котором ей вчера рассказывал мастер Аслан.
Старый Руслан-хаджи внимательно, из-под густых седых бровей посмотрел на статную, румяную, удивительно светлую лицом девушку с рыжей косой до пояса, на то, как спокойно и почтительно держатся её руки, а затем его орлиный взгляд упал на серебряную цепочку у ворота её платья.
— Подойди ближе, дочка, — негромко сказал старик, ставя пиалу на стол. — Что за оберег у тебя на шее?
Милана осторожно вытянула за цепочку серебряный медальон с родовым чеканным знаком Арсановых.
Тётка Зарема за спиной старейшины ахнула и схватилась за щёки: она знала, что этот медальон передаётся в роду только единственной избраннице перед Всевышним!
— Этот оберег моей покойной невестки, матери Тимура, — медленно произнёс Руслан-хаджи, переводя пронзительный взгляд на племянника. — Ты отдал его ей по доброй воле и чистой совести, Тимур?
— По чистой совести и перед небом этих гор, дядя Руслан, — твёрдо, положив правую руку на сердце, ответил Тимур, вставая рядом с Миланой и беря её за руку. — Пять лет вы просили меня привести в дом хозяйку, от которой в этом очаге снова зажжётся жизнь. Вот она — моя жена перед Богом и людьми. И другого выбора у меня не будет до последнего вздоха.
Старик долго смотрел в глаза племянника, потом взял кусочек ещё тёплой медовой пахлавы с подноса Миланы, попробовал и вдруг тепло улыбнулся в седую бороду.
— А ты говорила, Зарема, что в доме нет настоящей хозяйки! — строго повернулся старейшина к посрамлённой родственнице. — Посмотри на неё: в глазах свет и скромность, в руках труд и уважение к старшим, а сама — как весенняя заря в горах, кровь с молоком, настоящая мать будущих богатырей нашего рода! Чтобы с этой минуты я ни одного пустового слова от тебя не слышал, иначе сама будешь перед советом отвечать!
Руслан-хаджи положил свою сухую, крепкую ладонь на макушку растроганной до слёз Миланы:
— Благословляю вас, дети мои. Готовьте к субботе большой праздник в ущелье — вся долина должна знать, какая хозяйка вошла в «Орлиное гнездо»!
Когда делегация старейшины уехала готовить праздничный пир, а потрясённая тётка Зарема не смела даже поднять глаз, Тимур подхватил смеющуюся сквозь слёзы Милану на руки прямо посреди зала и закружил под потолком.
Глава 9. Огни над ущельем и предложение на вершине
До субботнего праздника в комплексе «Орлиное гнездо» оставалось два дня, и эти сорок восемь часов превратились для Миланы в настоящее торжество её таланта и любви. С помощью бригады мастеров Тимура она завершила монтаж своей авторской световой инсталляции по всей территории горного курорта: теперь с наступлением сумерек десятки деревянных шале, каменные мостики через замёрзший ручей и вековые заснеженные пихты загорались тысячами мягких янтарных и золотистых огней, превращая ущелье в ожившую зимнюю сказку.
Фотографии сияющего в снегах «Орлиного гнезда», выложенные первыми постояльцами и журналистами регионального телеканала, произвели настоящий фурор: все новогодние туры в комплекс Тимура Арсанова были раскуплены за один день на три месяца вперёд, а в московское бюро Миланы посыпались заказы от крупнейших горных отелей страны.
Но сама Милана уже знала, что ни в какую холодную Москву насовсем она больше не вернётся: её сердце, её работа и её дом теперь были здесь, среди этих величественных белых вершин, в горячих руках мужчины, который смотрел на неё как на чудо.
В пятницу вечером, накануне большого семейного торжества, Тимур увёз её на ратраке на самую верхнюю смотровую площадку над перевалом — туда, где на высоте трёх тысяч метров стоял маленький застеклённый павильон с камином и открывался дух захватывающий вид на обе вершины Эльбруса, залитые лунным светом и россыпью огромных южных звёзд.
Внутри павильона было жарко натоплено, на столе горели свечи, лежали пушистые белые подушки и стояли бокалы с гранатовым соком и горным мёдом. Тимур помог ей снять тёплую дублёнку, под которой на Милане было её любимое молочное трикотажное платье, мягко обрисовывающее её пышную грудь, тонкую талию и крутые бёдра.
Он подошёл к ней сзади у стеклянной стены над бездной ущелья, обнял за плечи и прижал к своей широкой груди.
— Посмотри вниз, моя снежная девочка, — тихо сказал Тимур, указывая рукой на долину, где среди тёмных елей тёплым золотым созвездием сияли зажжённые ею огни «Орлиного гнезда». — Пять лет эти дома стояли в темноте. Ты приехала в одну метель и зажгла свет не только на этих склонах — ты зажгла его внутри меня.
Милана повернулась к нему в кольце его сильных рук, глядя в его чёрные, блестящие от нежности глаза, и провела ладошкой по его колючей щеке и густым усам.
— А ты спас меня в том буране, Тимур… не только от холода на дороге, но и от холода в собственной душе. С тобой я впервые поняла, какое это счастье — просто быть собой и быть любимой.
Тимур улыбнулся, поцеловал её ладонь и достал из внутреннего кармана черкески старинную резную шкатулку из кавказского ореха.
Когда он открыл крышку шкатулки, у Миланы перехватило дыхание: на красном бархате лежало массивное, невероятной ювелирной работы кольцо из жёлтого золота с крупным чистым рубином цвета спелого граната в обрамлении бриллиантовых снежинок.
Тимур не вставал на колено по западному обычаю — он стоял перед ней во весь свой богатырский рост, гордый, сильный, держа кольцо на раскрытой ладони и глядя на неё с такой безграничной мужской преданностью, перед которой меркли любые слова.
— Медальон моей матери уже у тебя на груди, Милана, а благословение старейшины нашего рода с нами, — торжественно и глубоко произнёс Тимур. — Стань моей женой по закону и перед небом, моя любимая. Останься со мной хозяйкой этих гор и матерью моих будущих детей. Обещаю тебе: пока я дышу, ты будешь знать только тепло, достаток и мою любовь.
— Да, Тимур! Сто раз да, мой родной! — со слезами безмерного счастья выдохнула Милана, бросаясь ему на шею и осыпая поцелуями его лицо.
Он надел рубиновое кольцо на её пухлый, нежный пальчик, который тут же поцеловал, а затем одним движением подхватил свою невесту на руки и уложил на широкие меховые подушки у камина прямо перед панорамным стеклом над звёздным ущельем.
