Когда за окном метель завыла ещё сильнее, заметая веранду по самые перила, Тимур подбросил дров в камин и присел на низкий пуф прямо у её колен, накрывая её тёплую ступню под пледом своей широкой ладонью.

— Дорогу откроют не раньше послезавтра, Милана, — тихо сказал он, проводя ладонью вверх по её гладкой, полной голени до колена и заставляя её вздрогнуть от разряда тока. — И эти две ночи в моём доме я собираюсь доказать тебе, насколько ты прекрасна.

Глава 3. Вкус граната и руки, которые не лгут

В каминном зале шале пахло растопленной сосновой смолой, терпким гранатовым вином и пряным горным чабрецом. За широким панорамным окном декабрьская вьюга кружила серебристые вихри над тёмными вековыми елями, а вдалеке, сквозь просветы облаков, величественно белели двуглавые вершины под звёздным небом. Милана сидела в глубоком кресле, укутанная в свой пушистый молочный кардиган поверх сливочной шёлковой сорочки, и чувствовала, как от двух бокалов густого домашнего вина и от близости сидевшего у её ног Тимура Арсанова по всему телу разливается сладкая, тягучая истома.

Тимур не убирал свою широкую, горячую ладонь с её колена. Его пальцы медленно, почти гипнотически поглаживали нежную кожу под краем атласного подола, и каждый раз, когда его большой палец поднимался чуть выше по внутренней стороне её полного мягкого бедра, у Миланы сбивалось дыхание. Она смотрела на его склонённую голову с густыми чёрными кудрями, на крепкую шею, на то, как в распахнутом вороте рубашки на смуглой, поросшей курчавыми волосками груди покачивается серебряный медальон с чеканным горским орнаментом.

В Москве она привыкла всё время втягивать живот, следить за тем, как она сидит, и прятать руки под столом, чтобы бывший жених не отпустил очередную колкость. А здесь, наедине с этим огромным, суровым горцем, она вдруг впервые за много лет расслабилась, ощущая себя хрупкой, желанной и защищённой.

Тимур взял с деревянного блюда крупную половинку разломанного граната, отделил пальцами несколько спелых, налитых рубиновым соком зёрен и поднёс их прямо к губам Миланы.

— Ешь с моей руки, моя сладкая, — тихо, с тем самым бархатным горским рокотом в голосе попросил он, глядя прямо в её глаза. — У нас в горах говорят: если девушка в зимнюю ночь примет гранат из рук хозяина дома, её сердце больше никогда не будет знать холода.

Милана приоткрыла пухлые губы и осторожно взяла зёрнышки с его широкой, пахнущей кедром и дымом ладони, случайно коснувшись кончиком языка подушечки его пальца. Тимур резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы; его зрачки расширились так, что поглотили всю радужку, а свободная рука легла на её талию.

Одна рубиновая капля гранатового сока сорвалась с уголка её губ, скатилась по подбородку на белую шею и остановилась прямо в глубокой, тёплой ложбинке между её пышными грудями, у самого кружевного края сорочки.

Милана смущённо потянулась за салфеткой, но Тимур перехватил её кисть в воздухе.

— Не трогай, — хрипло скомандовал он, поднимаясь с пуфа и нависая над её креслом во всю свою могучую стать, опираясь руками о подлокотники по обе стороны от её плеч. — Такой сок салфеткой не вытирают.

Прежде чем она успела выдохнуть, Тимур медленно наклонился к ней. Его колючая от густой чёрной щетины щека коснулась её нежной кожи на шее, вызывая бурю мурашек, а горячие, влажные губы прижались прямо к ложбинке её груди, слизывая каплю гранатового сока с её кожи!

— Тимур!.. — сорвалось с губ Миланы полувздохом-полустоном, когда её пальцы сами собой вцепились в его густые чёрные кудри на затылке, не отталкивая, а, наоборот, прижимая его голову ближе к своей груди.

— Сладкая… клянусь Всевышним, ты слаще любого мёда, Милана, — глухо выдохнул он прямо в ткань её сорочки, целуя округлость её груди поверх тонкого кружева так горячо, что шёлк мгновенно стал влажным от его дыхания.

В голове Миланы плыл туман. Она знала этого мужчину всего несколько часов, но его руки, его запах, его низкий голос действовали на неё как древнее приворотное зелье. В нём не было столичного лукавства или фальшивых игр — только прямая, честная, сокрушительная мужская страсть. Он хотел её всю — с её мягкими боками, с её пышной грудью, с её ямочками на щеках и дрожащими ресницами, — и от этой мысли внутри неё распускался такой жаркий цветок желания, какого она не испытывала никогда в жизни.

Тимур выпрямился, потянул за бретельки, и они соскользнули с её плеч. Он спустил кружево до пояса и на секунду просто замер, глядя.

— Не прячься, — повторил он, хотя она и не думала.

Потом он припал к её груди — сразу, жадно, без разгона, — и Милана выгнулась в кресле, уронив голову на спинку, и её собственный стон показался ей неприлично громким в тихой комнате. Он втягивал сосок, прикусывал, сжимал вторую грудь ладонью так, что между пальцами выступала мягкая плоть, и она слышала собственное сбитое дыхание и его тяжёлое, горячее — прямо в кожу.

— Тише, — пробормотал он, отрываясь и глядя на неё снизу вверх с мокрыми от поцелуев губами. — В этих горах эхо.

— Тогда не останавливайся, — прошептала Милана.

Он усмехнулся, сдёрнул с неё сорочку через ноги, отбросил на ковёр, подхватил её под бёдра и уложил на шкуру перед камином. Огонь был совсем близко, жар бил в бок, и от этого контраста с прохладой комнаты на спине у неё по коже шли мурашки.

Тимур устроился между её бёдер, широко развёл их ладонями и поцеловал сначала в живот, потом ниже, потом ещё ниже, и Милана вцепилась в шкуру обеими руками.

— Ты вся пахнешь вином и мной, — хрипло сказал он, и его язык коснулся её.

Он работал медленно и уверенно, будто точно знал, где у неё кончается терпение, и каждый раз останавливался на волосок раньше. Милана металась по шкуре, ловя воздух, пытаясь податься бёдрами навстречу, и он придерживал её за ягодицы и не давал.

— Тимур, ну пожалуйста, — выговорила она наконец.

— Пожалуйста — что?

— Не дразни.

Он тихо засмеялся ей в бедро, и после этого взял темп — глубоко, ритмично, с нажимом, — и у неё из глаз полетели искры. Она закричала, не сдерживаясь, и он не отстранился, пока её не выгнуло и не отпустило, пока она не обмякла на шкуре, тяжело дыша и глядя в потолок.

Тимур поднялся, вытер рот тыльной стороной руки и сел в кресло, потянув её за собой.

— Иди сюда. Сама.

Он усадил её к себе на колени спиной, развернул лицом к камину, и Милана почувствовала, как он расстёгивает ремень у неё за спиной. Потом его рука легла ей на затылок и мягко, но настойчиво потянула вниз, к своим коленям.

— Так? — спросила она, оборачиваясь.

— Так, — сказал он. — И не торопись. У нас вся ночь.

Она опустилась. Взяла его в руку, потом в рот, и он откинул голову на спинку кресла с глухим, длинным выдохом сквозь зубы. Его ладонь лежала у неё на затылке, пальцы шевелились в волосах, и он бормотал что-то то по-русски, то на своём, и от этого низкого бормотания у неё самой тянуло внизу живота.

Он остановил её раньше, чем она успела устать.

— Всё, — выдохнул он, поднимая её за плечи. — Иначе закончу как мальчишка.

— Так заканчивай, — сказала Милана.

— Нет. — Тимур посмотрел на неё совершенно серьёзно, всё ещё тяжело дыша. — Первый раз у нас будет в постели, а не на полу у огня. Ты заслужила.

Но когда он поднял её на руки, чтобы нести к кровати, она обвила его ногами и не отпустила, и он остановился посреди комнаты, глядя на неё сверху вниз.

— Ты сегодня устала с дороги, замёрзла в буране и выпила два бокала вина, девочка, — хрипло проговорил он, прижимаясь лбом к её лбу. — А Тимур Арсанов не пользуется минутной слабостью гостьи под своей крышей. Когда я возьму тебя в свою постель, Милана, ты должна быть согретой, отдохнувшей и хотеть этого так же безумно, как хочу я.

Он отнёс её на огромную кровать под тёмно-синим покрывалом у окна, бережно уложил на пуховые подушки и укрыл.

— А где будете спать вы, Тимур? — прошептала она, глядя на него снизу вверх.