Снежная пышка для сурового кавказца

Глава 1. Буран на перевале и взгляд из метели

Декабрьский буран в ущелье Азау разыгрался за считанные минуты: ещё полчаса назад над снежными пиками Кавказского хребта догорало медное предзакатное солнце, а теперь плотная белая стена метели закручивала вихри вокруг капота маленького арендованного кроссовера Миланы Соболевой. Узкий горный серпантин, ведущий к закрытому посёлку шале «Орлиное гнездо», мгновенно замело по самые фары. При следующей попытке взять крутой подъём колёса жалобно взвизгнули на обледенелом насте, машину повело вбок, и правое переднее колесо глухо провалилось в снежный кювет буквально в двух метрах от каменного парапета над пропастью.

Милана судорожно выдохнула, вцепившись замёрзшими пальцами в руль. На ней было тёплое кашемировое платье цвета топлёного молока, плотно облегающее её пышную, высокую грудь, мягкую линию женственного животика и крутые, аппетитные бёдра, поверх которого была наброшена расстёгнутая дублёнка, а по плечам рассыпались густые, длинные каштаново-рыжие локоны. Ещё вчера в Москве её бывший жених Вадим, самовлюблённый владелец сети фитнес-клубов, на предновогоднем корпоративе громко заявил приятелям, что Милане «пора сесть на жёсткую сушку и скинуть десять килограммов, иначе в свадебное платье она войдёт только с мылом», а через час она застала его в тренерской с плоской как доска инструкторшей по пилатесу.

Не сказав ни слова и швырнув кольцо на стол, Милана в ту же ночь купила билет на утренний рейс до Минеральных Вод и взяла машину, чтобы уехать туда, где она должна была сдавать дизайн-проект светового оформления зимнего шале-отеля. Но сейчас, глядя на мигающий индикатор садящегося аккумулятора и стремительно падающую температуру за бортом, она поняла, что романтический побег в горы рискует закончиться ледяным пленом.

Связь на телефоне пропала окончательно. Сквозь вой ветра за стеклом казалось, что во всём мире не осталось ни одной живой души, как вдруг сквозь снежную круговерть пробились два мощных жёлтых прожектора лифтованного матово-чёрного «Гелендвагена» с лебёдкой на бампере. Тяжёлый внедорожник остановился выше по склону, перекрывая порывы ветра своим массивным кузовом, и из водительской двери прямо в буран шагнула высокая, широкоплечая мужская фигура в чёрном тулупе нараспашку.

Мужчина подошёл к её застрявшей машине и постучал крепкими костяшками пальцев в боковое стекло. Когда Милана нажала кнопку замка и приоткрыла дверцу, внутрь салона вместе с клубами морозного пара ворвался густой, будоражащий запах горной сосны, дыма, натуральной кожи и такой первобытной мужской силы, что у у неё перехватило дыхание.

Перед ней стоял настоящий кавказец — лет тридцати, с разворотом плеч во весь дверной проём, густыми иссиня-чёрными вьющимися волосами, припорошенными снегом, густой тёмной щетиной на волевом, точёном подбородке и пронзительными, чёрными как горная ночь глазами под разлётом соболиных бровей.

— Ты с ума сошла, девочка, на летней городской резине в штормовое предупреждение на верхний перевал лезть? — его голос прозвучал низким, рокочущим баритоном с едва уловимым, завораживающим кавказским акцентом, от которого у Миланы по спине пробежали горячие мурашки. — Ещё полметра вправо — и летела бы до самого ущелья!

— В прокате в аэропорту мне сказали, что это всесезонные шины! — звонко, хотя зубы слегка постукивали от холода и испуга, ответила Милана, поднимая на сурового спасителя огромные лучистые глаза. — Я еду в комплекс «Орлиное гнездо», меня зовут Милана Соболева, я дизайнер по свету…

Взгляд горца скользнул по её раскрасневшемуся с мороза лицу с нежным румянцем на пухлых щёчках, по рассыпавшимся медным волосам и задержался на секунду на роскошном вырезе её тёплого платья под распахнутой дублёнкой. В его чёрных зрачках мгновенно вспыхнула такая жаркая, хищная искра мужского восхищения, что в промёрзшем салоне стало душно.

— Тимур Арсанов, — коротко представился он, и Милана ахнула: это был сам хозяин «Орлиного гнезда», о суровом нраве и неприступности которого её предупреждали ещё в московском бюро! — До посёлка сейчас не доедет даже ратрак: ниже и выше по склону сошли два снежных языка, трасса перекрыта до утра. Бери сумку и пересаживайся ко мне. Ночевать будешь в моём верхнем доме.

Спорить с человеком, который смотрел на тебя так, словно любое возражение отменяется законами природы, было бессмысленно. Да и когда порыв ледяного ветра чуть не вырвал дверцу кроссовера из её рук, Милана поняла, что через двадцать минут в заглохшей машине она просто превратится в сосульку. Но едва она попыталась ступить на обледенелый склон в своих городских замшевых ботильонах, как нога предательски поехала в сторону.

Она даже не успела вскрикнуть: железные руки Тимура Арсанова перехватили её в воздухе с такой лёгкостью, словно в ней было не семьдесят два килограмма живой, аппетитной женской прелести, которых так стеснялся её хлипкий московский бывший, а вес пушинки! Одним мощным движением Тимур поднял её на руки, прижал к своей широкой, твёрдой как скала груди и понёс сквозь метель к распахнутой двери прогретого «Гелендвагена».

Уткнувшись носом в воротник его тёплой куртки, где под расстёгнутым воротом тёмного свитера на смуглой, покрытой густыми тёмными волосками груди блеснул на цепочке старинный серебряный медальон, Милана чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле. Мужские руки под её пышными бёдрами и талией были обжигающе горячими, уверенными и властными.

Усадив её на широкое кожаное кресло с подогревом и забрав из багажника её чемодан и коробку с гирляндами, Тимур зацепил её кроссовер стальным тросом лебёдки, вытащил на безопасный карман у скалы и сел за руль рядом с ней.

— Руки дай, — безапелляционно скомандовал он, поворачиваясь к ней в тёплом полумраке салона и беря её ледяные ладошки в свои огромные, шершавые и раскалённые ладони. — Совсем замёрзла, снегурочка. Зачем на ночь глядя одна в горы поехала? Где твой мужчина, который должен за тобой следить?

— Нет у меня мужчины, — тихо ответила Милана, не в силах отвести взгляд от его густых ресниц и того, как бережно он растирает и согревает горячим дыханием каждый её пальчик. — Вчера остался в прошлом.

Тимур поднял глаза от её рук, и уголок его губ под тёмными усами и щетиной дрогнул в странной, почти собственнической полуулыбке.

— Значит, дурак был твой бывший. Такую женщину одну в ночь отпускать — преступление.

Он не сразу отпустил её ладони. Большие пальцы медленно прошлись по её запястьям, поднимаясь выше, к самому краю рукава дублёнки, и Милана вдруг поняла, что от этих простых, будто бы лечебных движений у неё уже сбилось дыхание.

— Держись, Милана, — сказал он глуше, чем прежде, и переключил передачу.

Дорога до верхнего дома заняла десять минут, но машина дважды глохла на перемётах, и Тимуру приходилось выходить и откидывать снег лопатой. Когда он вернулся во второй раз — весь в снегу, с красными от ветра скулами, — Милана уже стучала зубами так, что не могла выговорить ни слова.

Он заглушил мотор, развернулся к ней, отстегнул её ремень и, не спрашивая, потянул за руку к себе через тоннель между креслами.

— Иди сюда. Грейся.

Она оказалась у него на коленях, лицом к нему, с разведёнными по обе стороны его бёдер ногами, и Тимур накинул на них обоих тяжёлое шерстяное одеяло с заднего сиденья, прижав её к своей груди.

— Так теплее, — сказал он. — Дыши.

От него шло такое тепло, что через минуту Милана перестала дрожать. Через две — поняла, что дело уже не в холоде: его руки под одеялом лежали на её талии и бёдрах, и он смотрел на неё в упор, не мигая.

— Тимур… — начала она и не договорила.

Он поцеловал её. Не спрашивая, не примеряясь — глубоко и властно, сразу, как будто весь вечер только этого и ждал. Милана коротко охнула ему в рот и вцепилась в воротник его куртки, и он, получив это, сдвинул ладонь с её бедра ниже, под подол кашемирового платья, и провёл по голому бедру поверх чулка.