— Господи, — выдохнул он ей в губы. — Ты горячая.
— Это ты горячий, — прошептала она невпопад.
Тимур тихо усмехнулся, прикусил её нижнюю губу, а потом его пальцы поднялись выше, под резинку, и Милана перестала соображать вовсе. Он гладил её сквозь тонкую ткань, медленно, кругами, и с каждым кругом у неё подгибались пальцы на ногах.
— Скажи, если мало, — хрипло сказал он ей в шею. — Я остановлюсь.
— Не останавливайся, — сказала Милана быстрее, чем успела подумать.
Он сдвинул ткань в сторону и вошёл пальцами — сразу двумя, и она уткнулась лбом ему в плечо, чтобы не застонать в голос. Одеяло сползло, в машине стало холодно, но ей было уже всё равно. Тимур придерживал её за ягодицу второй рукой, вбивая в себя, и его дыхание сбивалось у её виска так же часто, как её собственное.
— Первый раз в жизни вижу, чтобы женщина так таяла от одного прикосновения, — прошептал он. — Ты вообще понимаешь, какая ты?
— Какая? — пролепетала Милана.
— Сладкая. — Он добавил большой палец, и у неё потемнело в глазах. — Сладкая, тёплая, вся своя. Давай, не держи.
Её накрыло через полминуты — резко и сильно, с долгим всхлипом в его куртку, и Тимур прижал её к себе покрепче, пока не отпустило совсем.
— А ты? — выдохнула Милана, отстраняясь и глядя на его потемневшие глаза.
— А я подожду до дома, — сказал он и, помолчав, добавил с усмешкой: — Иначе до крыльца не дойдём, а ты у меня в снегу ночевать не будешь.
Он поправил на ней платье, вытер пальцы о собственное бедро, вышел из машины и, обойдя капот, открыл её дверь. Милана ступила в сугроб — и Тимур снова подхватил её на руки, перенося через снег на крыльцо.
Глава 2. Кедровый дом, шёлк и голодный взгляд горца
Внутри личного шале Тимура Арсанова царило удивительное, обволакивающее тепло: стены из векового золотистого кедра источали тонкий смолистый аромат, в огромном сложенном из дикого серого камня камине весело потрескивали толстые дубовые поленья, а в углу у широкого окна, за которым в синей альпийской ночи кружился густой снег над белоснежными пиками гор, стояла живая пушистая ель, украшенная тёплыми золотыми огоньками. На полу лежали мягкие звериные шкуры, а посреди спальни-гостиной возвышалась огромная деревянная кровать с горой пуховых подушек и тёмно-синим бархатным покрывалом.
Опустив Милану на тёплый ковёр у камина, Тимур снял с её плеч промокшую от снега дублёнку и внимательно посмотрел на подол её платья и замшевые ботильоны, насквозь пропитавшиеся талым снегом.
— Снимай всё мокрое и иди в горячий душ, снегурочка, — его низкий голос звучал спокойно, но не допускал ни малейших возражений. — Ванная за той дверью, полотенца на полке, халат сушится на сушилке. Я пока приготовлю ужин и заварю горный чай с чабрецом и мёдом. Через двадцать минут чтобы была у камина, иначе сам зайду проверять, не замёрзла ли.
Милана с благодарностью кивнула, подхватила свой дорожный чемодан и скрылась за массивной деревянной дверью ванной комнаты, отделанной тёплым сланцем.
Под струями обжигающе горячей воды её продрогшее в дороге тело наконец расслабилось, а кожа приобрела нежный розовый оттенок. Открыв свой чемодан, чтобы достать сменную домашнюю одежду, Милана вдруг с ужасом обнаружила, что все её плотные свитера и джинсы лежали во второй дорожной сумке, которая осталась в багажнике её кроссовера! А в этом маленьком чемодане ручной клади были только косметичка, образцы каталогов и… комплект для сна, который она покупала полгода назад в надежде порадовать бывшего жениха, но так ни разу и не решилась надеть из-за его вечных придирок к её фигуре.
Это была нежная атласная сорочка цвета сливочного шампанского на тонких бретельках с изящным кружевным вырезом на груди и крошечным бантиком посередине, а в пару к ней — пушистый объёмный вязаный кардиган молочного цвета.
Десять минут Милана стояла перед зеркалом в кружевной сорочке и наброшенном поверх мягком кардигане, с тоской глядя на своё отражение. Сорочка облегала её полную, высокую грудь так соблазнительно, что в ложбинке под кружевом собиралась глубокая тень, а плавный переход от тонкой талии к округлым, пышным бёдрам казался ей самой «слишком заметным». Но выходить в мокром насквозь уличном платье было нельзя.
Плотно запахнув вязаный кардиган на груди и распустив влажные, пахнущие персиком и ванилью густые каштаново-рыжие волосы по плечам, Милана робко приоткрыла дверь и на цыпочках вышла в каминный зал.
Тимур стоял у открытой кухонной зоны, нарезая большим кованым ножом домашний сыр, запечённое с травами мясо и свежий лаваш. Он уже снял верхний свитер и остался в одной расстёгнутой до середины груди чёрной рубашке, открывавшей смуглый, литой торс с густой порослью тёмных волос и серебряным медальоном на цепи. Услышав её мягкие шаги, он повернул голову — и нож в его руке замер в воздухе.
В тёплом золотистом свете торшера и камина вязаный кардиган на плечах Миланы слегка разошёлся, открывая его взгляду сливочный шёлк сорочки, кружевную ложбинку пышной груди и обнажённые полные, точёные икры ниже подола. Глаза Тимура Арсанова мгновенно потемнели до цвета расплавленного обсидиана, ноздри хищно раздулись, а грудная клетка тяжело поднялась от глубокого вздоха.
— Простите, Тимур… — смущённо пролепетала Милана, заливаясь румянцем до самых ушей и пытаясь сильнее стянуть края кардигана на груди. — Моя сумка с тёплыми вещами осталась в машине, а здесь было только это…
— Не смей прятаться, — глухо, почти рычащим шёпотом произнёс Тимур, откладывая нож и медленно подходя к ней через комнату.
Он остановился в полушаге от неё — огромный, жаркий, пахнущий горным ветром и чабрецом, возвышаясь над ней как скала. Милана замерла, опустив ресницы: она по привычке ждала насмешливого взгляда на свои пухлые плечи и округлые бёдра, какой видела у московских знакомых Вадима. Но вместо этого большие, горячие ладони Тимура бережно легли на её запястья и мягко отвели её руки в стороны, не позволяя ей кутаться в кардиган как в кокон.
Он смотрел на неё сверху вниз так, будто перед ним стояла ожившая богиня плодородия и страсти, сошедшая с полотен Рубенса. В его взгляде не было ни тени иронии — только первобытный, нескрываемый мужской голод и восхищение каждой её округлостью.
— Кто тебе внушил, девочка, что эту красоту нужно прятать под десятью слоями тряпок? — тихо спросил Тимур, и его шершавый большой палец осторожно провёл по её нежной, пухлой щеке, а затем спустился к линии ключицы над тонкой бретелькой сорочки. — Посмотри на себя, Милана. От тебя с ума сойти можно с одного взгляда. Живая, тёплая, сочная, настоящая… Клянусь небом, я таких женщин в этих горах никогда не встречал.
От его хриплых, искренних слов у Миланы перехватило дыхание, а внизу живота завязался тугой, сладкий узел жара. Впервые в жизни мужчина смотрел на её пышное тело не как на повод для диеты, а как на величайшее сокровище мира!
— Мой бывший жених говорил, что сейчас в моде только тощие модели, а мне нельзя даже сладкое после шести… — невольно вырвалось у неё тихим шёпотом, когда она подняла на него свои сияющие, влажные глаза.
Тимур коротко и грозно усмехнулся, притягивая её за талию на полшага ближе к себе и усаживая в глубокое кресло у камина, укрывая её ноги тёплым пледом.
— Кости пусть собаки грызут в подворотне, моя сладкая, — отрезал горец с такой непоколебимой уверенностью, что Милана невольно улыбнулась. — А у настоящего мужчины в руках должна быть женщина, которую обнимаешь — и чувствуешь, что держишь в ладонях жизнь, нежность и огонь. Сейчас ты у меня поужинаешь как положено, выпьешь домашнего гранатового вина с мёдом и забудешь имя того слепого шакала навсегда.
Весь следующий час у камина Тимур ухаживал за ней с истинно кавказским радушием и одновременно такой хищной, обволакивающей заботой, что Милана таяла с каждой минутой. Он сам подавал ей кусочки нежнейшего шашлыка на углях, горный сыр и сочные зёрна рубинового граната, не сводя глаз с того, как её пухлые губы прикасаются к бокалу и как при каждом вдохе под сливочным шёлком сорочки вздымается её роскошная грудь.
