Вода плескалась через край на снег при каждом толчке. Он держал её на весу, работая только бёдрами и руками, и пар оседал у него на волосах и ресницах, и он смотрел на неё снизу вверх, не мигая, как будто запоминал.

— Смотри на меня, — сказал он. — Не закрывай глаз.

Она смотрела. И от этого взгляда, от его рук, от того, как он вбивался в неё в горячей воде под падающим снегом, её накрыло второй раз — так сильно, что она почти повисла на нём.

Тимур вышел, тяжело дыша, и прижал её к себе.

— Всё, — просипел он. — В дом. Иначе я тебя тут до утра продержу и застужу.

Он набросил на неё огромный тёплый тулуп прямо поверх мокрой кожи, подхватил на руки и за три секунды внёс в жаркую спальню, захлопнув дверь террасы ногой.

Перед глазами Миланы мелькнули золотые огоньки гирлянд на ёлке и синее бархатное покрывало огромной кровати, на которую он бережно, но властно опустил её.

Наступала их первая настоящая ночь — ночь, в которой не было места скромности.

Глава 5. Под синим бархатом: ночь без тормозов

В спальне шале царил тёплый янтарный полумрак: горела только прикроватная лампа с тканевым абажуром, золотые огоньки на пушистой ели в углу да багровые угли в камине, а за широким окном в синей горной ночи бесшумно падал крупный снег на остроконечные вершины и крыши дальних домиков. Тимур стянул с плеч Миланы тулуп, быстро вытер её разгорячённую после купели кожу мягким махровым полотенцем, а затем, чтобы согреть её после морозного перехода с террасы, надел на неё ту самую нежную шёлковую сорочку цвета шампанского с кружевом и набросил вязаный кардиган, укрыв их обоих тёмно-синим бархатным одеялом.

Но сорочка оставалась на ней недолго. Тимур лёг рядом на бок, возвышаясь над ней своим мощным, смуглым торсом с серебряным медальоном на груди, запустил левую руку в густой водопад её каштаново-рыжих волос на подушке и посмотрел в её сияющие глаза сверху вниз с такой бесконечной нежностью и страстью, что у Миланы перехватило дыхание.

— Знаешь, о чём я мечтал с той минуты, как вытащил тебя из сугроба на перевале? — тихо и хрипло произнёс Тимур, проводя правой рукой по её полному бедру под синим одеялом и сдвигая шёлковый подол сорочки до самой талии. — Чтобы ты вот так лежала в моей постели, смотрела на меня своими бездонными глазами и знала, что красивее и желаннее тебя для меня нет женщины на всём белом свете.

— Тимур… я так боялась, что разочарую тебя без одежды, — призналась Милана шёпотом, прижимаясь щекой к его широкой ладони.

Вместо ответа Тимур наклонился и медленно, сантиметр за сантиметром, стянул тонкие бретельки сорочки с её пухлых, нежных плеч, обнажая её высокую, тяжёлую грудь с розовыми ореолами и мягкий, округлый животик.

Он прижался губами сначала к одной её груди, затем к другой, лаская их языком, прикусывая и сжимая обеими ладонями с таким утробным стоном наслаждения, что последние остатки неуверенности выгорели в душе Миланы навсегда. Она выгнулась на подушках, запустила пальцы в его чёрные кудри и громко застонала, когда его колючая щетина и горячие губы заскользили вниз — по её мягкому животику, по крутым изгибам талии и бёдер, не пропуская ни одной ямочки.

— Посмотри, как ты отзываешься на мои руки, моя сладкая, — шептал он хрипло, разводя её полные, бархатные бёдра шире и устраиваясь между ними. — Каждая клеточка твоя поёт. Расслабься и отдай мне всё, не сдерживай голос, в этих горах нас никто не услышит, кроме звёзд.

Когда его горячие губы и шершавый язык коснулись её самого сокровенного, влажного от желания лона, Милана вскрикнула и вцепилась обеими руками в тёмно-синее покрывало. То, что творил с ней этот суровый кавказец, выходило за грани всех её самых смелых фантазий: он ласкал её жадно, глубоко, неутомимо, удерживая её округлые ягодицы своими огромными ладонями и не позволяя ей ускользнуть от нарастающего безумия.

— Тимур! Боже, Тимур, я сейчас… — задыхалась она, металась головой по подушке, пока её тело не выгнулось дугой от первого сокрушительного, ослепительного оргазма, прокатившегося по ней сладкими судорогами до самых кончиков пальцев.

Едва первая волна схлынула, оставив её дрожащей и совершенно обессиленной, Тимур поднялся над ней во весь свой могучий рост, сбросив плавательные шорты. В полумраке спальни он казался древним богом гор — огромный, широкоплечий, с вздувшимися от сдерживаемого напряжения мышцами и твёрдым, раскалённым естеством, при виде которого у Миланы сладко сжалось внутри.

Он навис над ней, опираясь на мускулистые предплечья по обе стороны от её головы, и его серебряный медальон на цепочке лёг прямо в ложбинку её груди.

— Смотри мне в глаза, моя снежная девочка, — глухо скомандовал он, целуя её пухлые губы и одним мощным, глубоким, но бережным толчком входя в её податливое, горячее тело до самого конца.

У обоих вырвался одновременный протяжный стон. Тимур замер на секунду, давая ей привыкнуть к своей полноте и размеру, сжимая ладонями её мягкие бёдра и шепча ей на ухо ласковые слова на родном языке вперемешку с русскими признаниями, а затем начал двигаться — сначала медленно и глубоко, а потом всё мощнее, жарче и неистовее.

Кровать из массивного кедра глухо поскрипывала в такт его глубоким толчкам. Милана обхватила его широкую спину руками и ногами, прижимаясь своей пышной грудью к его волосатому торсу, и отвечала на каждое его движение со всей страстью проснувшейся, по-настоящему любимой женщины.

— Моя… никому не отдам, слышишь меня, Милана?! — рычал Тимур ей в шею, ускоряя темп до предела, пока одна его рука подхватила её под округлую ягодицу, меняя угол проникновения так глубоко, что она закричала в голос от пронзившего её наслаждения. — Кончай для меня ещё раз, моя родная, давай вместе!

Потом он перевернул её на живот, подтянул за бёдра вверх, заставив выгнуться, и вошёл сзади — и Милана уткнулась лицом в подушку и застонала в неё, потому что так он доставал до чего-то, до чего не доставал раньше. Тимур держал её за талию, навалившись сверху, и его грудь тёрлась о её спину, а губы шли по лопаткам.

— Вот так, — выдохнул он. — Вот так, моя сладкая. Вся моя.

Её накрыло в третий раз, и она почти не могла кричать, только вздрагивала всем телом, и Тимур, почувствовав это, ускорился и кончил через несколько секунд, упав на неё и уткнувшись лицом в её волосы.

Позже, когда дыхание постепенно стихло, они лежали под тёмно-синим одеялом в тесном переплетении тел: голова Миланы покоилась у него на плече, её каштаново-рыжие локоны рассыпались по его груди, а тяжёлая рука Тимура собственнически лежала на её мягкой талии, прижимая её к себе так, словно она была самым драгоценным сокровищем Кавказа.

Впервые в жизни Милана смотрела на него снизу вверх с абсолютным доверием и счастьем, а он нежно перебирал пальцами её волосы и улыбался сквозь густую щетину.

— Ты чего? — спросила она.

— Ничего, — сказал Тимур. — Просто думаю, что пять лет зря просидел на этом перевале один.

Глава 6. Утро в объятиях горца и незваные гости

Проснуться в постели Тимура Арсанова оказалось для Миланы самым сладким пробуждением в её двадцать три года. За высоким деревянным окном шале в прозрачном морозном воздухе искрились снежные шапки на елях и сияли на солнце двуглавые вершины, а под тёмно-синим бархатным одеялом было жарко, как у растопленной печи. Она лежала на боку, прижатая спиной к мощному, волосатому торсу Тимура: его тяжёлая, горячая ладонь покоилась прямо на её полной груди поверх сливочного шёлка сорочки, которую она набросила под утро, а его губы сквозь сон касались её обнажённого плеча.

Стоило ей слегка пошевелиться, как пальцы Тимура мгновенно сжались на её груди, не отпуская, и над самым её ухом раздался низкий, сонный и довольный рокот:

— Куда собралась, моя сладкая? Ещё семи нет.

— Мне нужно посмотреть смету по светильникам для гостевого корпуса, Тимур, — с улыбкой прошептала Милана, поворачиваясь к нему в кольце его рук и встречаясь с его тёплым, потемневшим взглядом. — Вчера ведь я так и не дошла до чертежей…