[Обнаружено вещество: Осколок камня концентрированной голубой энергии]

[Свойства: Собирает голубую энергию в радиусе тридцати сантиметров и накапливает её]

[Качество: Безупречное]

[Срок годности: Неограничен]

Вот оно что… Получается, способность собирать ману сохраняет буквально каждая частичка камня, а радиус сбора зависит от её размера.

Йонас тем временем взял пинцет и принялся неторопливо раскладывать осколки на замше, сортируя их по размеру. Эберт же, откинувшись в кресле и слегка приподняв уголки губ, внимательно следил за моим лицом.

— Твой взгляд пока не зашорен знаниями об артефактах, — произнёс старик, сложив подрагивающие руки на книге. — А я на своём веку столько их перевидал, что давно смотрю замыленными глазами.

Он помолчал, а затем подался вперёд и указал подбородком на короб с обломками:

— Если дашь слово, что никому не расскажешь об увиденном, я покажу тебе, как создаются монокли — так же, как когда-то твоему отцу. И, может быть, ты, как и он, заметишь то, чего я уже не вижу.

Он вновь откинулся на спинку кресла и выжидающе посмотрел на меня. Крох тут же повернул ко мне голову, заглядывая в мои глаза.

Взглянув на обломки, разложенные на замше, я вдруг вспомнил о крошечных чёрных «слезах» Адрии. Система назвала их кристаллами концентрированной чужеродной энергии… Если для изготовления моноклей используют голубые камни, то из «слёз» малышки, по идее, должна получиться линза, позволяющая видеть чёрные каналы.

Повернув голову, я скосил глаза на малютку. Она так и сидела на моём плече, демонстративно отвернувшись.

— Даю слово, — произнёс я, взглянув на старика. — Никому ничего не расскажу.

Эберт кивнул и посмотрел на внука.

— Йонас, приступай.

Подцепив пинцетом осколок размером с яблочное семечко, парень двинулся вдоль стола, опустил его в агатовую ступку и, оставив инструмент рядом, перешёл к лоткам с линзами. Я направился к нему, и Люмин тут же засеменил следом, не отставая ни на шаг. Проведя пальцем по рядам, Йонас достал две стеклянные заготовки величиной с крупную монету: внутренняя сторона одной была вогнутой, а у второй, напротив, выпуклой. Положив обе на сукно, он сходил за стопкой медных пластин и поместил их перед собой. Затем снял верхнюю, приложил её вырез к выпуклой линзе и поднял их вместе к свету. Прищурившись, парень покачал головой, отложил пластину в сторону и потянулся за следующей.

— Между шаблоном и стеклом не должен пробиваться свет, — пояснил Эберт, заметив, с каким интересом я наблюдал за действиями Йонаса. — Иначе заготовки не сойдутся, и бальзам ляжет неровно.

Лишь на третьей пластине парень удовлетворённо хмыкнул и отложил линзу. Затем убедился, что изгиб вогнутого стекла тоже совпал с шаблоном, и положил обе половинки рядышком, после чего пододвинул к себе ступку. Подцепив ногой табурет, уселся и принялся неторопливо растирать осколок, отчего по мастерской покатился тонкий скрежет. Меня аж передёрнуло от этого звука, а Люмин, который только-только высунул нос из-за моих сапог, мигом спрятал его обратно.

Время от времени парень останавливался и, низко наклоняясь к агатовой чаше, разглядывал помол через лупу. Однако каждый раз его что-то не устраивало, и он продолжал работу.

— Чем мельче станет крошка, тем ровнее ляжет, — произнёс старик. — Только сперва её отмучить нужно, а то крупные частицы всю линзу испортят.

Когда порошок в ступке стал достаточно мелким, парень пересыпал его в медную плошку, взял со стола ещё одну, поднялся и кивнул мне на правую дверь, разбухшую снизу.

— Следуйте за мной.

Я двинулся за ним, слушая, как позади зашлёпали лапы Люмина. У порога Йонас обернулся и, взглянув на ушастого, произнёс:

— Пусть лучше здесь подождёт. Там тесно, да и на полу вечно лужа.

— Слышал? — я посмотрел на зайцелопа. — Посиди тут.

Ушастый вздохнул, плюхнулся у косяка и принялся нюхать влажное пятно. Крох так и остался сидеть возле кресла Эберта, провожая меня взглядом.

«Подожду», — прозвучало в голове.

Йонас толкнул створку, открывая сырую комнату без окон. У стены напротив входа стояла пузатая бочка, из-под которой расползалась тёмная лужица. По бокам тянулись полки с кувшинами и высокими стеклянными сосудами, а в углу, на каменном корыте, лежал ковш.

— Опять натекло, дедуля, — проворчал Йонас, перешагивая лужицу. — Бочку пора менять.

— Потом! — донеслось из мастерской.

— Ты и в прошлый раз так говорил! — крикнул парень через плечо и, не дождавшись ответа, покачал головой.

Поставив плошки на полку, он взял узкий стеклянный сосуд и, зачерпнув ковшом воду из бочки, плеснул её внутрь примерно на ширину ладони. Пересыпав туда порошок, Йонас взял стеклянную палочку и принялся медленно помешивать жидкость, отчего та быстро помутнела. Когда он остановился, крупные частицы, кружась, начали оседать на дно, а мелкие так и остались висеть в воде молочной дымкой. Подождав немного, парень наклонил сосуд и тонкой струйкой перелил мутную воду в чистую плошку, стараясь не поднять со дна отделившийся осадок.

— Остатки позже перетру ещё раз, — пояснил он, поставив сосуд на полку, и бросил ковш в корыто. — Чтобы добро не пропадало.

Вернувшись в мастерскую, Йонас пристроил плошку на верстак, снял колпачок со стоявшей там же спиртовки и, достав из кармана фартука огниво, чиркнул над фитилём. Когда тот занялся, парень взял из-под стола низкую железную треногу, водрузил её над пламенем и аккуратно примостил сверху плошку, а затем подтащил табурет и уселся. Я же встал у токарного станка и принялся наблюдать: вода сначала подёрнулась мелкими пузырьками, затем начала исходить паром, и вскоре, зашипев, принялась быстро выкипать, обнажая на дне светлый налёт.

Эберт тем временем, пододвинув и открыв книгу, изучал страницу, медленно водя пальцем по строчкам, а Люмин, перебравшись поближе к Кроху, валялся у кресла. Когда от воды не осталось и следа, Йонас накрыл спиртовку колпачком, подождал, пока медная плошка немного остынет, и, взяв из ящика верстака лист, тонкой лопаточкой соскрёб на него порошок. Сложив пергамент пополам, он понёс его к весам, и я двинулся за ним.

— Полграмма, — произнёс Эберт, не поднимая головы от книги.

Поставив на одну чашу самую маленькую гирьку, парень принялся осторожно высыпать порошок на другую. Пока он склонялся над весами, Адрия, перелетев с моего плеча на стол, мелкими шажками направилась к стопке медных пластин. Я только собрался её окликнуть, как вдруг Йонас вскинул голову и замахал свободной рукой.

— Только не шаблоны! — воскликнул он.

Малышка тут же замерла, сделала шаг назад и принялась старательно чистить перья под крылом. Хмыкнув, я протянул ей указательный палец. Малютка перешагнула на него, позволив вернуть себя на плечо, откуда тут же бросила косой взгляд на медные пластины.

Как только чаши весов замерли на одном уровне, Йонас переложил порошок на чистый лист и сложил его вчетверо. Освободив деревянный лоток от заготовок оправ, он принялся складывать в него всё необходимое: свёрток с порошком, склянку с бальзамом, медную плошку, кисточку, лоскут замши и половинки линзы.

— Теперь самое важное, — Эберт заложил страницу полоской кожи, закрыл книгу и упёрся ладонями в подлокотники. — Помоги-ка мне, мальчик мой.

Я подхватил старика под локоть, помогая подняться. Крох тут же вскочил, а едва мастер сделал первый шаг, потрусил рядом, подстраиваясь под его шаркающую походку. Йонас быстро перегнал нас и, остановившись у низкой двери в углу, обернулся:

— Зверям туда нельзя, — качая головой произнёс он. — Если в бальзам попадёт хоть одна шерстинка, монокль придётся переделывать.

Свободной рукой я осторожно снял Адрию с плеча и пересадил на спину Кроха. Малышка возмущённо затрещала, но, перебравшись на холку, замолчала, смирившись со своим положением.

— Ждите здесь, — тихо сказал я.

Двухвостый посмотрел на меня, затем на узкий проём, тяжело вздохнул и сел.