Поэтому нам задают описывать животных. Или времена года, если учитель настроен лирически.
В поисках вдохновения смотрю в свою тетрадку с разметкой для записи иероглифов и на стены кабинета. Там висят стихотворные поздравления с китайским Новым годом, которые мы сами придумали, иероглифы «покой» и «удача» на красных баннерах и несколько полароидных снимков из прошлогодней экскурсионной поездки «Узнай Китай», где на каждый снимок Терракотовой армии[10] приходится пять селфи Рэйни Лам. Животных на фотографиях нет.
Меня охватывает раздражение. Само по себе задание несложное: готова поспорить, большинство моих одноклассников напишут про панду или одно из двенадцати животных китайского гороскопа. Но я должна отличиться.
Должна придумать что-то более оригинальное.
Я потираю виски, пытаясь не обращать внимания на хлюпанье, с которым Вэй Лаоси прихлебывает чай, и яростный скрип ручки Генри Ли, сидящего в трех стульях от меня. Я не удивлена: Генри всегда первым начинает и заканчивает все задания. Но от злости мне все равно хочется проткнуть в парте дырку.
Пять мучительных минут я ломаю голову, пытаясь придумать что-то заслуживающее высшего балла, и наконец начинаю писать черновик:
Воробей и орел оба умеют охотиться, летать и петь, но один парит в вышине, а другой…
Я вдруг замираю и смотрю на свои кривоватые иероглифы. Перечитываю их несколько раз и решаю, что это самая тупая фраза, написанная человеком с начала времен.
Я прихожу в бешенство.
Да будь это сочинение на английском, я бы уже заканчивала вторую страницу, а слова лились бы песней! Я бы уже дописала.
Я как раз собираюсь вырвать лист и начать заново, когда нутро внезапно сковывает страшный неодолимый холод, совсем как тогда, в актовом зале.
Ручка замирает над тетрадкой.
«Нет, только не это, – молю я про себя. – Неужели опять?»
Но холод усиливается и расползается по телу, проникая в поры, будто моя одежда промокла в ледяной воде. В голове проносится тревожная мысль: либо у меня поднимается жар, либо я вот-вот стану невидимой на глазах у всех одноклассников.
Я поднимаюсь так резко, что Вэй Лаоси подскакивает и чуть не проливает чай. Ко мне устремляются двадцать две пары глаз, а холод продолжает расползаться, как ужасная сыпь. В любую секунду…
– Э-э-э… мне надо в туалет, – оправдываюсь я и выбегаю из комнаты, не дожидаясь ответа Лаоси.
Сгорая от унижения, бегу по коридору, стуча каблуками старых кожаных туфель по начищенному полу. Теперь все в классе, наверное, думают, что у меня хронический понос или что-то в этом роде.
Но лучше уж понос, чем правда! Впрочем, я сама не знаю, что это за правда.
Добежав до дверей туалета на втором этаже, я превращаюсь в невидимку. Я не отбрасываю тень, а взглянув в зеркало во весь рост в туалете, не вижу своего отражения. Лишь бледно-розовая дверь распахивается сама по себе. Будь в туалете кто-то еще, решил бы, что по школе разгуливают призраки.
Я запираюсь в последней кабинке, дрожащими пальцами закрываю створку и морщусь от резкого запаха хлорки. Сажусь на закрытую крышку унитаза и пытаюсь думать.
Но в голову лезет лишь одна мысль.
Один раз – случайность. Два – совпадение. Три – система.
Так что мы имеем?
Я становилась невидимкой дважды. Значит, это все еще может быть совпадение.
А может, это вообще довольно распространенная проблема – просто те, с кем это случается, предпочитают об этом молчать? Как молчат о синдроме раздраженного кишечника, например, или о герпесе.
На этой вдохновляющей ноте я достаю из внутреннего кармана блейзера телефон. У меня смартфон «Сяоми» древней модели – его еще называют «телефоном для бабушек», – но он дешевый, работает, и я не жалуюсь.
Домашняя страница на треснутом экране загружается пару минут, еще несколько минут уходит, чтобы включить VPN и зайти в «Гугл».
Наконец набираю в поиске:
🔍 Вы когда-нибудь становились невидимкой?
И жду затаив дыхание.
Результаты выскакивают почти сразу, и меня охватывает глубокое разочарование. «Гугл» выдал мне кучу банальных психологических рекомендаций: что делать, если чувствуешь себя невидимым в переносном смысле. Плюс несколько мемов, которые у меня нет настроения просматривать.
Но тут внимание привлекает один тред: «Что бы вы сделали, если бы стали невидимым на день?»
У треда два миллиона просмотров и несколько тысяч ответов. Я удивлена их разнообразию: если отбросить с десяток откровенно жутких комментариев, то люди что только не предлагают: кто-то хочет удалить письмо, по ошибке отправленное начальству, кто-то – забрать свои старые любовные письма у бывшего, другие мечтают стать шпионами или ограбить банк. Ясно, что в целом перспектива превратиться в невидимку всем нравится, а кто-то даже воспринимает ее как свой единственный шанс.
Я читаю ответы и вспоминаю, что сказал Генри: «Что угодно может стать суперспособностью».
Прячась в туалетной кабинке, я совсем не чувствую себя супергероем. Но что, если… если только предположить…
Не успеваю я додумать эту мысль, как на глаза попадается комментарий в самом конце обсуждения, оставленный несколько лет назад. Некий аноним написал:
Декарт ошибался, когда говорил: „Чтобы жить хорошо, надо жить незаметно“. Поверьте, быть невидимкой совсем не так весело, как кажется.
Я не мигая смотрю на треснутый экран, пока буквы не расплываются перед глазами, а эта фраза не отпечатывается в голове. Поверьте… быть невидимкой совсем не весело…
С гулко бьющимся сердцем я опираюсь спиной о бачок унитаза.
Наверняка этот комментатор пошутил. Шутка, только и всего. Остальные на форуме, похоже, так и считают – у комментария всего шесть лайков и целых четыре дизлайка. К тому же на истории нас учили отделять надежные источники от ненадежных, а анонимный недействующий аккаунт на форуме, известном своими дурацкими постами, едва ли можно отнести к надежным источникам…
Но если гипотетически этот человек говорил в прямом смысле, не в переносном…
Что это значит для меня?
Дверь туалета распахивается, нарушая ход моих мыслей, и я слышу чье-то резкое неровное дыхание, словно кто-то пытается сдержать рыдания. Я замираю. Шуршат шаги. Из крана льется вода. Затем на фоне льющейся воды слышится голос, низкий и сдавленный от слез:
– …убить его готова. Это… это просто ужасно! Хуже некуда, и когда их все увидят…
У меня отвисает челюсть.
Я не сразу узнаю этот голос, ведь Рэйни всегда говорит таким тоном, будто расхваливает в соцсетях новый шампунь от своих спонсоров; а учитывая, что у нее полмиллиона подписчиков, это происходит довольно часто. Но эту хрипотцу ни с чем не спутаешь: такой же голос у ее матери, из-за него та и прославилась. И когда Рэйни заговаривает снова, я уже не сомневаюсь, что это она.
– Нет-нет, послушай, я понимаю, что ты хочешь меня успокоить, и я тебя тоже люблю, но ты… ты просто не понимаешь. – Она тяжело и протяжно вздыхает. Кран скрипит, и шум воды усиливается. – Это очень серьезно. Если кто-то выложит эти фотки в соцсети, начнется травля! И пофиг, что это незаконно, все равно я буду виновата, ведь так всегда бывает, и… о боже, какая же я дура! Не знаю, о чем я думала, а теперь… теперь все кончено… – Ее голос срывается, и она снова начинает рыдать; всхлипы усиливаются и становятся похожи на стоны раненого зверя.
Начинаю чувствовать себя неловко. Я вовсе не хотела случайно оказаться свидетельницей серьезного личного разговора, но теперь уже поздно. Если я сейчас выйду из кабинки, Рэйни кондрашка хватит.
Я все еще решаю, как поступить, а в туалете вдруг становится тихо, лишь слышно, как льется вода.
– Тут… тут кто-то есть? – спрашивает Рэйни.
Мое сердце замирает. Откуда она знает?
А потом я смотрю вниз и вижу свою тень, медленно расползающуюся возле ног, черную и отчетливую на бледно-розовом полу. Видимо, пару секунд назад я снова стала видимой, сама того не заметив.
