Он намекает на экзамен по химии. Генри, как обычно, получил высший балл, а я лишилась балла, поскольку поторопилась решить сложное уравнение. Если бы не два дополнительных вопроса, которые я успела сделать в конце, мне снизили бы оценку.

Даже не знаю, что ненавижу сильнее – химические уравнения или Генри Ли.

Замечаю на его губах самодовольную усмешку и вновь ощущаю жгучую ярость, вспоминая, как мы впервые стояли на сцене бок о бок. Я старалась быть вежливой и даже похвалила его за то, что он обошел меня в тесте по истории. Но он лишь взглянул на меня с той же бесячей самодовольной миной, небрежно пожал плечами и ответил: «Подумаешь, тест был легче легкого».

Я скрежещу зубами.

Напоминаю себе о поставленной ранее первой задаче – не спихнуть Генри со сцены. Хотя это было бы очень приятно. Ведь он почти пять лет отравлял мое существование и заслуживает, чтобы его спихнули: взгляните, как он смотрит на меня, продолжая ухмыляться…

Нет. Не надо.

Как бы то ни было, нам нельзя шевелиться: фотограф снимает нас для школьного ежегодника.

И тут меня словно окатывает холодной водой: я понимаю, что к моменту выхода этого ежегодника меня уже здесь не будет. Мало того, меня не будет на выпускном, который пройдет в этом же зале, и мое имя не попадет в список выпускников, поступивших в университеты Лиги плюща. Я не покину стены этой школы с готовым билетом в прекрасное будущее.

Улыбка застывает на моем лице и грозится померкнуть. Я слишком часто моргаю. Краем глаза вижу на баннере девиз школы, напечатанный крупными буквами: «„Эйрингтон“ – наш дом родной». Но «Эйрингтон» мне не дом родной, точнее, для таких, как я, это не просто дом: это лестница. Единственная лестница, которая поможет моим родителям выкарабкаться из крошечной квартирки в спальном районе Пекина, а мне – заработать семизначную сумму и на равных встать рядом с Генри Ли на роскошной сцене вроде этой.

И как мне взойти на самый верх без этой лестницы?

Этот вопрос терзает меня, как голодная крыса, когда я будто в тумане возвращаюсь на свое место, даже не замечая одобрительный кивок мистера Чэня, улыбку Шанель и поздравления своих одноклассников.

Остаток церемонии тянется невыносимо долго, а я сижу так неподвижно, что тело коченеет и мне становится холодно, несмотря на удушающую летнюю жару. Мысли, напротив, мельтешат с феерической скоростью.

Наконец мистер Мерфи объявляет о конце собрания, и я, стуча зубами, вливаюсь в поток учеников, проталкивающихся к выходу. Что-то подсказывает мне: человек не может замерзнуть в такую жару. Со мной явно творится неладное.

Я уже думаю, не измерить ли мне температуру, как позади кто-то покашливает. Подчеркнуто вежливый кашель, будто человек готовится выступить с речью.

Я оборачиваюсь. И оказываюсь лицом к лицу с Генри.

А с кем же еще.

Он долго смотрит на меня, задумчиво склонив набок голову. Трудно сказать, что у него на уме. Потом он подходит чуть ближе и произносит, выбешивая своим британским акцентом:

– Ты плохо выглядишь.

Я закипаю.

«Ну все, – думаю я, – с меня хватит».

– Решил покритиковать мою внешность? – огрызаюсь я. Мой голос даже мне самой кажется визгливым, а кое-кто из проходящих мимо поворачивается и с любопытством на нас смотрит.

– Что? – Генри, кажется, удивлен, и по его идеально симметричному лицу проскальзывает тень растерянности. – Нет, я просто хотел сказать… – Тут он, видно, замечает мой напряженный ледяной взгляд, и его лицо каменеет. Он кладет руки в карманы и отворачивается. – А знаешь что? Ничего.

От его равнодушного тона у меня сжимается сердце, и я ненавижу его за этот тон, а себя – за то, что мне не все равно. У меня есть двадцать тысяч поводов для беспокойства, кроме Генри Ли и того, что он обо мне думает.

Например, этот холод, расползающийся по телу.

Я поворачиваюсь и выбегаю из зала во двор с искусственной травой. Надеюсь, что на солнце мне полегчает, но дрожь усиливается, а от холода немеют пальцы.

Со мной точно происходит неладное.

А потом что-то вдруг со всей силы врезается мне в спину.

Я даже не успеваю вскрикнуть и падаю на колени. Тело пронзает боль; жесткая искусственная трава царапает ладони.

Поморщившись, я поднимаю голову и вижу: в меня врезалось не что-то, а кто-то. Кто-то вдвое выше меня и размером с быка.

Эндрю Шэ.

Жду, что он поможет мне встать или хотя бы извинится, но Эндрю хмурится, отряхивается, смотрит сквозь меня, поворачивается и идет в другую сторону.

Во мне поднимаются растерянность и негодование. Ведь это не кто-нибудь, а Эндрю Шэ, парень, который буквально ни слова не может произнести, не добавив «простите», «наверно» и «по-моему». Он всегда краснеет, когда его вызывают в классе, всегда первым здоровается с учителями, и все в нашей параллели задразнили его за излишнюю учтивость.

Но стоит мне повернуться к зеркальным дверям, чтобы осмотреть себя на предмет царапин и ссадин, как все мысли об Эндрю Шэ и правилах этикета напрочь испаряются. Сердце едва не выпрыгивает из груди, и под его неровный громкий стук я повторяю: не может быть, не может быть, не может быть…

В дверях все отражается, как в зеркале: ребята на баскетбольной площадке, изумрудные бамбуковые рощи вокруг лабораторного здания, стайка воробьев, щебечущих в вышине…

Вот только своего отражения я не вижу.

Первая мысль – даже не мысль, а нецензурное слово.

Вторая мысль – как я теперь сдам сочинение по китайскому?

Кажется, теперь я понимаю, что имела в виду мама, говоря, что мне надо «расставить приоритеты».

Я гляжу на пустоту в зеркальных дверях – пустоту там, где должна быть я, – и вихрь из тысяч вопросов и вероятностей взмывает у меня в голове и разлетается стаей испуганных птиц, отчаянно хлопающих крыльями и не знающих, куда себя деть. «Это сон», – говорю я себе. Но, даже повторяя эти слова снова и снова, я в них не верю. Мне никогда не снятся такие яркие сны: из столовой доносится запах специй и кокосового карри, гладкая ткань школьной юбки холодит ноги, а липкую от пота шею щекочет кончик хвоста.

Я неуверенно поднимаюсь и встаю. Колени саднит, краем глаза я замечаю капельки крови на ладонях, но сейчас кровь тревожит меня меньше всего. Я пытаюсь отдышаться и успокоиться.

Ничего не получается. В ушах шумит, я торопливо и урывками заглатываю воздух.

Сквозь пелену паники пробивается злость. Некогда стоять тут и пыхтеть.

Мне нужны ответы.

Нет, даже лучше: нужен еще один список. Четкий план действий, например:

Задача первая – понять, почему я не вижу свое отражение в зеркале. Я что, стала вампиром, как в фильмах начала 2000-х?

Задача вторая – решить, что делать с домашкой, в зависимости от того, вампир я или нет.

Задача третья…

Пытаясь сформулировать третью задачу, я вдруг понимаю: вероятно, мне все это просто кажется; может, у меня крыша поехала, а это первые симптомы, как и тот странный холод, который я испытывала накануне… Мне бы в медпункт сходить.

Но по пути в медпункт ощущение, будто со мной творится неладное, только усиливается. В меня все врезаются и при этом смотрят сквозь меня так, словно не видят. Когда мне в пятый раз наступают на ногу и вопросительно смотрят на пол, в моей голове вдруг возникает странная и ужасная мысль.

Чтобы проверить свое подозрение, подхожу к ближайшему ученику и машу рукой прямо у него под носом.

Он не реагирует.

Даже не моргает.

Сердце колотится так сильно, что я боюсь, как бы оно не выскочило.

Я снова машу рукой, надеясь, что все-таки ошиблась, но ученик просто смотрит прямо перед собой.

Это может значить только одно: или вся школа сговорилась и что-то сделала с зеркалами, чтобы устроить мне самый грандиозный в мире розыгрыш, или…

Я стала невидимкой.

И это совсем не так прикольно, как кажется.

Я уворачиваюсь, чтобы ученик меня не сбил, и встаю под ближайший дуб. Голова кругом: смысл идти в медпункт, если медсестра меня даже не увидит? Но, может, кто-то все-таки сумеет мне помочь? Должен же найтись тот, кто поверит мне, предложит выход из положения или хотя бы успокоит. Скажет, что все наладится.