Я выжидаю, дав родителям возможность попробовать угощение.

– Ну что, вы хотели мне что-то сказать?

Вместо ответа папа делает глоток жасминового чая из дымящейся чашки и полощет рот, будто совершенно никуда не спешит. Мама иногда шутит, что я во всем на него похожа: мол, унаследовала от него и квадратный подбородок, и прямые брови, и смуглую кожу, и упрямый перфекционизм. Но терпением отец точно со мной не поделился.

– Пап, – наседаю я, стараясь говорить почтительно.

Он поднимает руку, допивает чай и наконец решает ответить.

– М-да. В общем, мы с мамой подумали… Ты не хочешь перейти в другую школу?

– Минутку. Что? – Мой голос ломается, как у мальчишки-подростка, и разносится по всему ресторану. Бизнесмены за соседним столиком замирают с поднятыми бокалами и неодобрительно косятся на меня. – Что? – повторяю я уже шепотом и чувствую, как заливаюсь краской.

– Может, тебе стоит начать ходить в обычную школу возле дома, куда ходят твои кузины? – говорит мама и с улыбкой кладет мне на тарелку аккуратно завернутую в блинчик пекинскую утку. От этой улыбки в голове срабатывает сигнал тревоги. Так улыбаются стоматологи, прежде чем вырвать пациенту зуб. – А можешь вернуться в Америку. Помнишь мою подругу, тетю Шэнь? У нее еще сын работает врачом, такой хороший парень?

Я медленно киваю, хотя две трети сыновей маминых подруг работают врачами или учатся в медицинском.

– Она рассказывала, что около ее дома в Мэне есть хорошая государственная школа. Если ты согласишься работать в ее ресторане, она разрешит тебе пожить…

– Не понимаю, – прерываю я ее, не в силах с собой совладать. Неприятно сосет под ложечкой, как в тот раз, когда я перетрудилась во время забега на школьном спортивном фестивале, чтобы Генри, не дай бог, не вырвался вперед, и меня чуть не вырвало во дворике. – Я просто… А чем вам не подходит «Эйрингтон»?

Папа, кажется, удивлен этим вопросом.

– Я думал, тебе там не нравится. – Он переключается на мандаринский диалект.

– Я никогда не говорила, что мне не нра…

– Ты нарисовала герб школы и весь вечер протыкала его ручкой.

– Ну да, допустим, вначале мне не очень нравилось, – соглашаюсь я и кладу палочки на клеенчатую скатерть. Пальцы слегка дрожат. – Но это было пять лет назад. Теперь я стала там своей. У меня хорошая репутация. Учителя меня любят, на самом деле любят, а одноклассники считают умной и… прислушиваются ко мне. – Я вижу, что с каждым моим словом родители мрачнеют, и неприятная слабость в животе сменяется ледяным ужасом. Но я в отчаянии продолжаю: – И у меня же стипендия, забыли? У меня одной во всей школе. Будет жаль терять стипендию, если я решу уйти…

– Стипендия покрывает лишь половину расходов на учебу, – замечает мама.

– Да, но это максимальная компенсация, которую предлагают в этой школе… – И тут до меня доходит. Все так очевидно, что я поражаюсь своей глупости; с чего еще родителям настаивать, чтобы я перевелась из школы, куда меня годами пытались пропихнуть? – В этом дело? Вы не можете платить за обучение? – Я говорю тихо, чтобы никто вокруг не услышал.

Поначалу мама не отвечает и теребит пуговицу на выцветшей блузке с цветочным узором – дешевой, из супермаркета. С тех пор как рынок Ясю снесли и построили на его месте безликий торговый центр, где теперь продаются подделки брендов за бешеные деньги, она предпочитает покупать одежду в супермаркете.

– Это не твоя забота, – наконец отвечает она.

Значит, я права.

Я откидываюсь на спинку стула и пытаюсь собраться с мыслями. Я, конечно, знала о наших финансовых трудностях, догадывалась, что мы еле сводим концы с концами с тех пор, как закрылась папина типография, а маме урезали ночные смены в больнице Сехэ. Но прежде маме с папой хорошо удавалось скрывать масштаб проблемы, а на все мои тревоги они отвечали: «Лучше думай об уроках» и «Глупышка, разве похоже, что мы голодаем?»

Внимательно смотрю на маму с папой поверх стола и замечаю седину на папиных висках и усталые морщинки под мамиными глазами. Дни изнурительного труда не проходят бесследно, пока я сижу в своем маленьком пузыре в привилегированной школе. Я сжимаюсь от чувства вины. Жизнь моих родителей стала бы намного легче, если бы им не пришлось платить за мое обучение сто шестьдесят пять тысяч юаней в год.

– А какие у меня варианты, повторите еще раз, – мой голос доносится будто со стороны. – Соседская школа в Пекине или государственная в штате Мэн?

Волна облегчения прокатывается по маминому лицу. Она макает кусок пекинской утки в блюдце с густым черным соусом, заворачивает в бумажно-тонкий блинчик, добавляет два кусочка огурца, лук не кладет – я его не люблю – и водружает сверток мне на тарелку.

– Да. Оба варианта хорошие.

Я закусываю нижнюю губу. На самом деле оба варианта плохие. Если я решу пойти в обычную китайскую школу, мне придется сдавать гаокао – один из сложнейших экзаменов в колледж, который и так трудно сдать, а с моим китайским на уровне началки – тем более. Что до Мэна, я слышала, что это самый белый американский штат, а мои знания об американских выпускных экзаменах почерпнуты из подростковых сериалов на «Нетфликс», и вряд ли в обычной государственной школе есть программа международного бакалавриата, по которой я учусь сейчас.

– Прямо сейчас решать необязательно, – поспешно добавляет мама. – Мы с твоим папой уже внесли оплату за первый семестр. Расспроси учителей и друзей, подумай, а потом обсудим все еще раз. Окей?

– Да. Окей, – отвечаю я, хотя мне совсем не окей.

Папа стучит костяшками по столу, и мы вздрагиваем.

– Ладно, хватит болтать за столом, – он стучит палочками по общим тарелкам. – Еда уже остыла.

Я снова беру палочки. Старички за соседним столом запевают именинную песенку по-китайски. Они поют громко и мимо нот: «Чжуни шэнгжи куайле, чжуни шэнгжи куайле…» Старая бабушка в центре кивает, хлопает в ладоши и широко беззубо улыбается.

Что ж, хоть кто-то уйдет из ресторана в лучшем настроении, чем пришел.

На улице я сразу начинаю потеть; пот катится по лбу. В Калифорнии ребята вечно жаловались на жару, но они просто не бывали в Пекине летом. От удушающего безжалостного зноя спасает лишь пятнистая тень фирмиан – зонтичных деревьев, высаженных вдоль улицы рядком.

От жары нечем дышать. А может, у меня просто паника.

– Хайцзы, мы уходим, – окликает меня мама. У нее в руках целлофановый пакет, доверху набитый остатками обеда. Говоря «доверху», я не преувеличиваю: она забрала даже утиные кости.

Я машу ей рукой. Выдыхаю. Киваю и улыбаюсь, а мама, как обычно, дает мне прощальные наставления. Не спи дольше одиннадцати, а то умрешь, не пей холодную воду, а то умрешь, по пути в школу остерегайся педофилов, ешь побольше имбиря и каждый день проверяй уровень загрязнения воздуха…

Они с папой уходят к ближайшей станции метро. Их фигуры – мамину тонкую и папину высокую и угловатую – проглатывает толпа, а я остаюсь одна.

К горлу подкатывает комок.

Ну уж нет. Не хватало заплакать. Только не здесь и не сейчас. Не накануне церемонии награждения – возможно, последней, в которой я приму участие.

Заставляю себя пошевелиться, сосредоточиться на том, что меня окружает, отвлечься от черной тревожной дыры, засасывающей в себя все мысли.

Вдали высятся небоскребы: стеклянные, стальные, беззастенчиво-роскошные, они устремляются в водянисто-голубое небо. Если прищуриться, можно разглядеть силуэт знаменитого небоскреба Центрального телевидения. Из-за формы его называют «гигантскими трусами», хотя Мина Хуан – ее папа архитектор, он проектировал этот небоскреб – уже пять лет безуспешно пытается уговорить ребят в школе обойтись без этого сравнения.

В кармане юбки жужжит телефон. Не глядя, понимаю, что это не сообщение, а напоминалка: через двадцать минут церемония. Ускоряю шаг и миную кривые переулки, кишащие рикшами, лоточниками и желтыми велосипедами; прохожу мимо маленьких магазинчиков и лапшичных. Китайские иероглифы подмигивают с неоновых вывесок и сливаются в одно сплошное пятно.