– Значит, договорились? – наседаю я. Мне хочется уйти от него с конкретной договоренностью и начать претворять свой план в жизнь.

Но опытный переговорщик Генри отвечает:

– Я подумаю.

За следующие три дня мы с Генри не обмениваемся ни единым словом.

Я-то пытаюсь с ним поговорить, но всякий раз, когда хочу поймать его взгляд в классе, Генри рассеян, задумчиво смотрит куда-то вдаль или стучит на ноутбуке, а его длинные пальцы порхают над клавишами. Сразу после звонка Генри широким шагом выходит из класса и даже не оглядывается. Можно подумать, это у него проблемы с невидимостью, а не у меня.

Вскоре я начинаю жалеть, что обратилась к нему за помощью: пришла в его общежитие, раскрыла подробности своего плана и поверила, что мы сработаемся. Вслед за сожалением подобно надвигающемуся шторму закипает гнев. Сбылся мой худший кошмар: Генри Ли знает, что у него есть что-то необходимое мне, и имеет полное право это не дать. Представляю, как он мысленно надо мной насмехается: «Ну надо же, Элис Сун такое на днях учудила!» Меня охватывает яростное возмущение.

А потом приходит четверг, и Генри заявляется на урок по социальной этике с десятиминутным опозданием.

Такого еще никогда не случалось.

Все таращатся на него и шепчутся, отмечая его странный внешний вид. Он выглядит не то чтобы растрепанным – даже растрепанный Генри опрятнее любого из нас при полном параде, – но его обычно безупречно отглаженная школьная рубашка смялась по бокам, две верхние пуговицы расстегнуты, а из-под воротника торчат острые ключицы. Взъерошенные непричесанные волосы падают на лоб необузданными волнами, идеальная фарфоровая кожа чуть бледнее обычного, а под глазами залегли темные круги.

Если Генри и замечает, что все на него смотрят, то не показывает виду. Он просто снимает свою модную защитную маску, кладет в карман блейзера и подходит к учительскому столу.

– Доктор Уолш, простите за опоздание, – обращается он к учительнице по социальной этике.

Ее полное имя Джули Маршалл Уолш, она настаивает, чтобы ее называли «доктор», но между собой мы все равно называем ее просто Джули.

Джули поджимает губы, качает головой и встряхивает своими светлыми, почти белыми волосами, подстриженными в стиле Анны Винтур.

– Генри, я разочарована. Ты пропустил десять минут очень важной лекции.

Кто-то покашливает, скрывая усмешку. «Очень важная лекция» – презентация о «бедных азиатских детях». Весь урок мы смотрим фотографии худых как спички детей, которые сидят в грязи или едят скорпионов, а Джули охает, ахает и драматично произносит что-то вроде: «Представляете? Представляете?» и «Только подумайте, как вам повезло!» Один раз я, кажется, даже увидела слезы в ее бледно-голубых глазах.

Генри слегка приподнимает бровь, но отвечает серьезно и уважительно:

– Доктор Уолш, этого больше не повторится.

– Очень на это надеюсь. – Джули шмыгает носом. – Иди на свое место.

Генри поворачивается, его темные глаза скользят по классу и встречаются с моими. У меня пересыхает во рту, в душе вспыхивает гнев и еще что-то, чему не могу найти названия. Смотрите-ка, его величество наконец соизволил меня заметить! Я буравлю его самым сердитым взглядом, на какой только способна, но, к моему удивлению, Генри продолжает смотреть мне в глаза, будто безмолвно пытается сообщить нечто важное. Кажется, он решил, что вдобавок к невидимости я еще умею читать мысли, – но он переоценил мои способности.

Я пожимаю плечами, мол, не имею понятия о том, что он пытается мне сообщить. Генри хмурится и проводит рукой по взъерошенным волосам цвета воронова крыла. Открывает рот…

– У тебя какая-то проблема? – спрашивает Джули. В школе всем давно известно: когда Джули злится, она начинает говорить тонким голосом.

Сейчас она практически щебечет, как птичка.

Генри, видимо, тоже это замечает и быстро опускается на место в противоположном конце класса. Я уже не помню, когда это началось: в какой-то момент мы просто решили, что на всех уроках будем садиться как можно дальше друг от друга. Возможно, это случилось даже неосознанно, словно между нами, как между магнитами, существует невидимое поле, автоматически отталкивающее нас друг от друга, где бы мы ни очутились.

Но сегодня мне впервые хочется сократить это расстояние. Что Генри пытался мне сказать? Почему опоздал?

Остаток занятия я ерзаю на месте. Гаснет свет, включается проектор, и изображения голодных улыбающихся детей начинают вспыхивать друг за другом на экране, появляясь внезапно, как призраки из темноты. Я не могу перестать поглядывать в угол, где сидит Генри, и пытаюсь прочесть на его лице отгадку. Пару раз замечаю, что он тоже на меня смотрит.

Сразу после звонка Генри подходит к моей парте.

– Нам надо поговорить, – заявляет он.

Вблизи темные круги у него под глазами еще более заметны, но по его позе не похоже, что он не выспался или устал: подбородок вздернут, спина прямая как стрела, голос бодрый.

– Хм. Здесь?

Я, конечно, хочу с ним поговорить, мне до смерти этого хочется, но я вижу, как одноклассники замедляют шаг и бросают в нашу сторону любопытные взгляды. Всем известно, что мы с Генри заклятые враги, и даже будь это не так, Генри никогда прежде не подходил ни к кому в классе. В этом нет необходимости: к нему сами все подходят.

– Давай найдем более уединенное место, – соглашается он, кажется, догадавшись, в чем дело.

Он бросает уничтожающий взгляд на Бобби Юя, который ошивается возле моей парты, и тот съеживается и спешит прочь, зажав учебники длинными худыми руками.

Не говоря ни слова, Генри разворачивается и выходит. Мне ничего не остается, кроме как следовать за ним.

Шагать рядом с Генри по шумным коридорам «Эйрингтона» очень непривычно. Люди, в том числе учителя, постоянно останавливаются и подходят к нему поздороваться; за то короткое время, что мы идем от кабинета социальной этики до шкафчиков, с Генри заговаривает больше людей, чем со мной с начала года. Я не преувеличиваю. Я физически ощущаю волны омывающей нас энергии: Генри, как яркое солнце, приковывает к себе все внимание, и у меня проносится мысль, что именно так, должно быть, чувствовал себя человек, шагавший возле императора в Запретном городе.

Жаль, что император – не я.

Наконец Генри заводит меня в тихий пустой уголок между шкафчиками учеников и шкафами, где уборщицы хранят свои принадлежности. До начала следующего урока двадцать минут; большинство студентов бегут в школьную столовую.

Генри встает спиной к стене, дважды оглядывается во все стороны, убеждаясь, что вокруг никого нет, и произносит:

– Все готово.

Я растерянно моргаю:

– Что?

Он вздыхает, достает из кармана айфон, тапает по экрану и поворачивает ко мне телефон. В центре экрана мигает маленький голубой логотип в виде мультяшного привидения, расположившийся между иконкой «Доинь»[20] и приложением для торгов на фондовой бирже.

– Твое приложение, – повторяет Генри. – «Пекинский призрак». Я зарегистрировал торговую марку; если тебе не нравится название, увы, изменить уже ничего нельзя.

– Погоди-погоди… значит, ты в деле? – Я не успеваю все осмыслить. – Ты… все-таки решил участвовать?

Он показывает на экран и вскидывает брови.

– А на что это похоже?

Я скриплю зубами. Неужели так сложно ответить прямо, к чему этот постоянный сарказм? Грубые слова готовы сорваться с языка, но я приказываю себе молчать. Если он не поленился и сделал приложение, значит, мы теперь партнеры по бизнесу и с моей стороны будет крайне непрофессионально сказать, чтобы он засунул свой телефон себе в…

– Я мог и быстрее управиться, – поясняет он, – но возникли логистические проблемы, и вообще я не люблю обсуждать работу, пока не могу предъявить готовый результат. Посмотри сюда…

Генри говорит быстрее обычного и оживленно жестикулирует, показывая мне домашнюю страницу приложения и основные функции.