Генри складывает руки на груди.

– Ты вроде говорила, что не контролируешь свою суперспособность.

– Это правда, – киваю я, с легкой досадой вспоминая наш последний разговор. – Но я отслеживала ситуации, когда становлюсь невидимой, и заметила закономерность. Перед самым превращением я начинаю замерзать… как будто тело предупреждает о том, что произойдет дальше, и у меня есть две-три минуты, чтобы убежать и спрятаться. Система не идеальная, конечно, но с ней можно работать, и когда мы запустим бизнес…

Генри снова смотрит на мои заметки с непроницаемым лицом.

– И этот «бизнес», как ты его называешь, заключается в том, что ты будешь выполнять поручения ребят из школы, пока тебя никто не видит? – Судя по его вопросительной интонации, он все еще думает, что я шучу.

– Не все подряд поручения, – отвечаю я. – Я не собираюсь воровать трусы для всяких извращенцев или поджигать школу… ничего такого. Но представь, сколько люди готовы заплатить, чтобы узнать… ну, например, как их бывшие втайне все еще просматривают их фотографии или как лучшие друзья тайком говорят о них гадости. Мы озолотимся.

– А я тут при чем?

– Мне нужно приложение. – Я расхаживаю по комнате взад-вперед. Генри следует взглядом за шорохом моих шагов. – Чтобы через него посылать анонимные запросы без риска, что тебя поймают. Или сайт. В общем, что-то такое. Ты же у нас спец по технологиям, ты такое умеешь. А как только наладим коммуникации, я возьму на себя всю грязную работу.

Я внимательно смотрю на него, пытаясь понять, не потерял ли он интерес. У Генри этот момент всегда заметен: он может продолжать улыбаться, кивать и поддакивать собеседнику с вежливо-скучающим видом, но его взгляд становится холодным и пустым. За годы пристального наблюдения я поняла, что пытаться удержать безраздельное внимание Генри Ли – все равно что пытаться удержать воду в ладонях.

Поэтому я с удивлением вижу искорку в его глазах – пристальный взгляд сосредоточен на мне, хотя Генри меня не видит, а лишь слышит, что я говорю.

Когда я замолкаю, он кивает и медленно произносит:

– Кажется, ты все продумала…

– Но? – прерываю я, уловив в его голосе сомнение.

– Но как насчет этической стороны вопроса?

– А что с ней?

– То есть ты об этом не думала? – Генри вскидывает брови; его голос сочится ядом – этого яда хватило бы отравить все вокруг. – Тебя послушать, так твой план никак не нарушает моральные принципы. Ни в чем. По-твоему, Иисус поддержал бы его, если бы оказался здесь?

Я закатываю глаза.

– Только давай Иисуса в это не втягивать. Ты даже в него не веришь.

– Но ты предлагаешь наживаться на человеческих слабостях и самых темных тайнах, причем речь не просто о незнакомых людях, а о наших одноклассниках, с которыми тебе придется сидеть рядом и общаться каждый день…

Тут вопреки себе и своему тщательно продуманному списку плюсов и минусов, который я составила как раз из этих соображений, я чувствую укол вины.

Но в данный момент мои желания сильнее страхов. Мой план идеальный и беспроигрышный, лишь бы хватило смелости его осуществить; на заработанные деньги я останусь в «Эйрингтоне» и окончу международный бакалавриат, мне не придется сдавать гаокао и переезжать на другой край света, я доплачу недостающие двести пятьдесят тысяч юаней, а может, даже накоплю на колледж, и если останутся лишние деньги, то отдам их родителям и тете. Я смогу сводить маму с папой в дорогой ресторан, где пекинскую утку нарезает шеф-повар на тележке. Куплю маме дорогой крем для рук и лосьон, чтобы залечить трещины на коже от постоянной работы с хлоркой в больнице, и машину им с папой куплю, чтобы им не приходилось в час пик толкаться в метро…

Я уже почти решаю рассказать об этом Генри, чтобы оправдаться перед ним, но потом вспоминаю, что передо мной за человек. Двести пятьдесят тысяч юаней для него наверняка ничего не значат – всего лишь цифра, а не шанс прожить совсем другую жизнь. Ему никогда не понять.

– Кто бы говорил о морали, – огрызаюсь я. – У «Сис текнолоджис» хватит денег, чтобы остановить глобальное потепление, а вы лишь изобретаете все новые алгоритмы на благо спонсоров и усиливаете социальное неравенство!

– Наши приложения способствуют общественному благу, – спокойно отвечает Генри, приосанивается и начинает говорить как в рекламном ролике собственной компании. – К твоему сведению, сорок три процента активных пользователей наших приложений – жители городов третьего и четвертого уровня[19], а более тридцати процентов…

– Из семей с низким доходом… Я в курсе, – нетерпеливо прерываю его я и тут же осознаю свою ошибку.

Вот вечно я слишком много болтаю.

Генри замолкает и пристально смотрит на меня, точнее, в мою сторону. Он так высоко вскинул брови, что их уже не видно.

– Извини, ты, случайно, не работаешь в компании моего отца втайне ото всех?

Я издаю невнятный звук – со стороны кажется, будто я подавилась, – и возвращаюсь к нашему обсуждению.

– Слушай, если тебя так волнует этический вопрос, мы можем договориться, что пожертвуем десять процентов прибыли на благотворительность…

– Это так не рабо…

Я фыркаю:

– Именно так это и работает с крупными корпорациями, а ведь я даже не собираюсь уклоняться от налогов.

Генри открывает рот, чтобы возразить, но тут же его захлопывает. Скорее всего, потому что понимает: я права. Мы замолкаем; тишину нарушают лишь храп из соседних комнат и неустанный стрекот цикад за окном. Потом Генри говорит:

– Знаешь, если честно, я удивлен, что ты такое предложила. – Он кривит губы в усмешке. – Разве не ты расплакалась на математике в восьмом классе, потому что забыла графический калькулятор и учитель тебя отругал? А на следующий день принесла десятистраничное письмо, в котором клялась никогда больше не совершать ту же ошибку?

– Как… почему ты это помнишь? – От унижения я готова сквозь землю провалиться.

На самом деле в тот день я принесла калькулятор, но он был подержанный: мама купила его в дешевой лавке на нашей улице. И когда я достала его из рюкзака, он развалился прямо в моих руках, а после того, как учитель меня отчитал, я месяц откладывала деньги с обедов и купила себе такой же калькулятор, как у одноклассников.

Но Генри об этом знать необязательно.

– Я все помню, – отвечает он и откашливается. По его лицу пробегает смутная тень. – Все обо всем. У меня отличная память.

Даже не знаю, то ли смеяться, то ли закатывать глаза. Никогда не перестану удивляться степени его высокомерия.

– Ну так что, ты в деле? – спрашиваю я, борясь с нетерпением. Каждая секунда на счету; мы уже можем браться за дело.

Генри садится на безупречно застеленную постель и кладет ногу на ногу.

– А в чем выгода для меня?

Я заготовила ответ на этот вопрос и еще вчера все подсчитала.

– Предлагаю сорок процентов прибыли, – говорю я.

Больше, чем Генри заслуживает, но надо же его заинтересовать. Пока что лучшего помощника мне не найти.

– Пятьдесят.

– Что?

– Половина прибыли, и я согласен.

Я так сильно стискиваю зубы, что те чуть не ломаются.

– Сорок два.

– Пятьдесят пять.

– Погоди, как это? Разве так торгуются? – От злости я краснею. – Нельзя повышать…

– Пятьдесят шесть. – Генри отклоняется назад и спокойно смотрит на меня. Его глаза черны, как ночное небо за окном.

– Послушай, сорок два процента – более чем щедрое предложение, необязательно быть таким придурком…

– Пятьдесят семь.

– Сорок…

– Пятьдесят восемь.

– Ладно, ладно, – не выдерживаю я. – Так и быть, пятьдесят.

Он улыбается. В чернильно-черных глазах пляшет лукавая искорка. Эффект просто поразительный. Обезоруживающий. В животе ухает, как на американских горках.

– Ты совсем не умеешь торговаться, Элис.

Так бы его и придушила. И придушила бы, вот только не хочу начинать деловые отношения с убийства. Как-то это неправильно.