— Мэри! Да где ж она есть, куда запропастилась эта невозможная девчонка! Мэри, выходи немедленно! Ты же знаешь, будет только хуже!

Мэри вздохнула тихонечко и зажмурилась. Она умеет хорошо прятаться, если никак не выдать себя, то и не найдут. Отсрочить неизбежное наказание — уже хорошо. Она сидела, скрючившись, в старом шкафу, и молилась только о том, чтобы тот шкаф не скрипнул и не раскрыл её местонахождение. Даже дышать старалась тихо-тихо.

Горничная Фиби забралась на чердак, встала меж рядами и грудами старых сундуков, упёрла руки в бока и продолжала звать Мэри, призывая на её голову все возможные кары, земные и небесные.

— Да как только тебя земля носит, дрянная девчонка! Мэри, выходи. Я знаю, ты где-то здесь. Если ты сейчас выйдешь, то так и быть, я не скажу твоим дяде и тёте, где я нашла тебя!

Звучало заманчиво, но Мэри не верила словам Фиби ни на грош. Потому что той уже случалось обманывать. Сейчас для Фиби главное — найти Мэри и притащить на расправу дядюшке Питеру, а если она Мэри не найдёт, то и сама получит. Фиби было жаль… совсем немного. Вот что ей стоило сказать, что она не нашла Мэри и не знает, куда та делась?

Фиби покричала ещё немного и ушла. Мэри дождалась, пока грохнет дверь и стихнут шаги на лестнице, и только потом рискнула высунуться из шкафа. Уф, обошлось.

Вышла на лестницу, ведущую с чердака вниз, сделала по ней два оборота… и попала в цепкие руки Фиби.

— Вот, я знала, я знала, что ты здесь! Немедленно пойдём к мистеру Питеру, он велел найти тебя как можно скорее! А как он отпустит — немедленно в большой зал, чистить камин! И не смей на меня смотреть дурными своими глазами!

Эту присказку про дурной глаз Мэри слышала постоянно. Смотрела на себя в маленькое зеркальце покойной мамы — ничего особенного в глазах не видела. Серые, светлые. И чего они всё время так говорят?

Фиби не отпускала руки Мэри до самого кабинета дяди Питера. Открыла дверь и втолкнула Мэри внутрь. Ладно, послушаем дядюшку, а камины чистить — невелика трудность, справится. Главное, что в большом зале обычно никого нет.

Она любила — когда никого нет. Когда не кричат, когда не заставляют делать то, чего совсем не хочется. Например, заниматься чистописанием под надзором госпожи Пруденс, незамужней сестры викария, она приходит каждый день, кроме воскресенья, и занимается с Мэри и её кузенами Кэт и Томми. Но если Кэт и даже Томми, хоть он пока мал, нет-нет да и получают похвалу от наставницы, то Мэри вечно достаются одни попрёки. Даже если она выполнила задание хорошо. И Мэри уже совсем не понимает, как сделать, чтобы хотя бы не ругали ещё сильнее.

Тем более, кузина Кэт терпеть не может Мэри и постоянно подстраивает ей всякие гадости. То чернильницу перевернёт, то лист с написанной диктовкой порвёт, то ещё что сделает. Томми не таков, он любит слушать истории, которые рассказывает ему Мэри — услышанные на кухне, или от пастухов в холмах, или… ещё от кого-нибудь. Но скоро он вырастет и, наверное, тоже станет, как и все они.

Мэри могла бы сказать «как все Горэи», но это не так. Горэев очень много, и все они разные. Старый лорд Роберт — тот очень даже ничего, он каждый месяц присылает деньги на неё, Мэри, она много раз слышала, как его посланник ругательски ругал дядюшку Питера за то, что Мэри не слишком хорошо одета, худа и вообще выглядит не как девица из достойной семьи. Лорд Роберт — дедушка Мэри, мама была его младшей дочерью. Но мама умерла, Мэри не помнила её — совсем, никак. И долго не понимала, отчего у всех есть родители, а у неё — нет. Ни отца, ни матери. И далеко не сразу смогла уяснить смысл слов «бастард» и «внебрачный ребёнок».

Отца у неё нет и не было. Никто не знает, от кого мама родила Мэри. Мама поступила нехорошо, когда родила Мэри неизвестно от кого, и Мэри должна быть благодарна милорду и дяде с тётей — первому за то, что обеспечивает её, а вторым за то, что приняли в семью и воспитывают наравне со своими детьми. Эти слова то и дело повторяет ей госпожа Пруденс, но Мэри уже не верит. Потому что видит — с детьми дяди Питера и тёти Фанни обращаются совсем иначе.

Все они — и Джейми, ему уже восемнадцать, он совсем взрослый, и шестнадцатилетняя Элис, девица на выданье, и Кэт, ровесница четырнадцатилетней Мэри, и Томми, которому только восемь, одеты намного лучше, и позволено им тоже намного больше. Кэт с утра ходит на уроки, как и Мэри, но после уроков она сама себе хозяйка, и может сидеть в своей комнате, примерять наряды, писать в дневник о том, как она вздыхает по соседскому сыну Майку Леттерсу, или отправляться в гости с тётей Фанни. Мэри же после уроков должна являться к экономке Дженкинс и просить себе работу. А если она этого не сделает и сбежит с мальчишками с кухни гулять в лес или холмы — то потом получит розог, останется без ужина и должна будет много-много раз повторить все известные ей молитвы, стоя на коленях. Госпожа Пруденс каждый раз горестно вздыхает, и только потом бьёт Мэри — и всегда говорит, что Мэри вынудила её и заставила, и что будь Мэри не такой невозможной, её никто бы никогда не наказывал. Ну вот что ей стоит быть хорошей девочкой?

А быть хорошей девочкой отчего-то очень сложно. Потому что хочется громко смеяться, если вдруг радостно — солнышко светит, или тёплая погода, или удалось стащить вкусный кусок пирога и разделить его с Джимми и Бобом, сыновьями конюха, или забраться на стену замка Горэй, старую, но ещё крепкую, или скакать верхом по холмам без дороги, ловя ветер. Ничего из этого хорошие девочки не делают.

Хорошие девочки говорят негромко и только если их спросили. Хорошие девочки никогда не спорят со старшими. Хорошие девочки никогда не смотрят старшим в лицо своим дурным взглядом. Хорошие девочки всегда выполняют всё, что им говорят. У хороших девочек платья и чулки всегда чистые и аккуратные, без прорех и пятен.

О нет, Мэри не любила ходить грязнулей, что бы там о ней не говорили. Но не всегда успевала переодеться в чистое, или же просто зашить, застирать, отчистить. Она всё это отлично умела, если сравнить с кузиной Кэт — так просто превосходно, у Кэт в руках иголка никогда не задерживалась, а если госпожа Пруденс задавала ей урок, то Кэт шла к своей няне Поппи и просила её сделать, и та всё делала. А если Поппи была чем-то занята, то находился кто-нибудь из горничных.

У Мэри не было няни. Её выкормила женщина из ближней деревни, Молли Риверс, но той давно уже не было в живых. А с молочным братом, Джонни Риверсом, Мэри даже и дружила — до прошлого лета, пока родные не отослали его работать куда-то далеко на юг. А Мэри осталась… и должна была делать всё для себя сама. И ещё то и дело получать от тёти Фанни за то, что её руки недостаточно мягкие и ухоженные.

Тёте Фанни всегда что-то не нравилось в облике Мэри. Слишком сильно торчат кудряшки, и то и дело выбиваются из узла на затылке, чулки спущены, грязный и мятый фартук — а как иначе-то, если на кухне морковку чистить или посуду мыть, мозоли на ладонях, царапины на щеках и руках. Как-то так выходило, Мэри сама не всегда понимала, почему. Но Мэри никогда не разрешали выходить к гостям — чтобы не позорить дядю и тётю. И вообще никогда о ней не говорили, только о хозяйских детях. И маму никогда не вспоминали, почти. Очень редко. И всегда словами — «бедняжка Энни, так оступилась, а у неё было такое блестящее будущее».

Мэри ничего не понимала в блестящем будущем. Ей никогда не говорили ни о каком будущем, ни разу. Нельзя же считать слова вроде «Дрянная девчонка, вот попомните мои слова, пойдёт она по кривой дорожке» каким-то определённым будущим! Какие там ещё дорожки-то, ну правда? Она всегда честна, никогда не нарушает обещаний, другое дело, что старается не обещать. Не обижает тех, кто слабее, в отличие от кузенов Джейми, Элис и Кэт. Не гоняет по замку прислугу почём зря. Не говорит гадости о других, даже если хочется — и неправильно так делать, и всё равно её никто не послушает. Её не слушают, даже когда она говорит правду о кузине Кэт, потому что кузина Кэт всегда права, даже если нарушает правила.