— Мы продолжим не у ворот, — сказал он. — Варвара Павловна, ваши люди размещаются в западном гостевом крыле. Бажен может проверить помещения и входы прежде, чем туда внесут вещи. Игнат Савельевич…

— Останусь, — без колебаний сказал Кривцов.

— Я собирался предложить то же самое.

— Рад, что мы начинаем понимать друг друга.

При других обстоятельствах Варвара позволила бы себе улыбнуться. Сейчас ей мешала Елизавета. Не сама женщина. Футляр в её руках. Если она действительно привезла документы, то всё становилось гораздо неприятнее. Живую женщину можно было объявить самозванкой. Старый герб — ошибкой. Родовую реакцию — сбоем.

Документ превращал неприятность в основание. Михаил повернулся к Елизавете.

— Вы войдёте как гостья дома до окончания проверки. Это не признание титула и не подтверждение ваших требований.

— Я понимаю.

— Оружие есть?

Впервые Елизавета растерялась.

— Нет.

Бажен посмотрел на неё с профессиональным сомнением.

— Проверим.

Елизавета перевела взгляд на него, затем на Михаила.

— Проверяйте.

— Футляр останется у вас, — продолжил Михаил. — Но в помещении архива его откроют при свидетелях.

— Я ради этого и приехала.

— И ещё одно.

Теперь голос Михаила изменился едва заметно, но Варвара уловила это сразу. Он всё ещё говорил как глава дома, однако следующая фраза предназначалась не только Белогорской. Она предназначалась всем Северинам, стоявшим во дворе.

— Запись в старой книге не определяет, на ком я женюсь.

Сергей Андреевич нахмурился. Анна Святославовна только чуть подняла подбородок. Гавриил опустил глаза. Елизавета сказала:

— Хорошо.

Михаил посмотрел на неё.

— Что именно хорошо?

— Что это вы сказали первым. Иначе мне пришлось бы объяснять, что я тоже не собираюсь выходить замуж за незнакомого мужчину ради исправления чужих архивных ошибок.

На этот раз Варвара всё-таки почувствовала, как в груди отпускает что-то неприятно сжатое. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы тут же разозлиться на себя. Она прекрасно знала, что Михаил не станет рассматривать древнюю запись как брачный приказ. Знала ещё до того, как он произнёс это вслух. Но человеческая часть Варвары, не имевшая никакого отношения к родовым правам, официальным трактовкам и книгам обязательств, всё равно с облегчением услышала отказ от обеих сторон.

Это было неудобно. Зато честно.

— Тогда у нас уже есть первое совпадение интересов, — сказала она.

Елизавета впервые посмотрела на неё без настороженности.

— Какое?

— Никто из присутствующих не хочет выполнять ту часть договора, которую мы пока даже не понимаем.

— Варвара, — произнёс Михаил.

— Что?

— Вы уже включили себя в проверку.

— Разумеется.

— Это мой родовой архив.

— А в нём записано обязательство, которое не пускает меня в ваш дом как вашу невесту. Боюсь, вы слишком поздно попытались назвать это исключительно семейным делом Северинов.

Кривцов кашлянул. Бажен отвернулся. У Михаила в глазах мелькнуло то выражение, которое появлялось, когда Варвара говорила нечто неудобное и безупречно логичное.

— Я собирался сказать, что вам нужно сначала отдохнуть после дороги.

— А я уже почти подумала, что вы хотите отстранить меня от документов.

— Я недостаточно безрассуден.

— Приятно слышать.

Только после этого Михаил распорядился открыть боковой проход. Главные родовые ворота остались закрыты для Варвары как будущей супруги главы, но обычный гостевой вход дом не блокировал. В этом была почти издевательская точность: княгиню Заречную Северинский дом готов был принять как гостью, союзницу, главу другого рода — кого угодно.

Только не как женщину Михаила.

Проверку начали через час. Варвара успела сменить дорожное платье, убедиться, что обещанный кабинет действительно существовал и действительно не имел двери в рабочие комнаты Михаила, а также обнаружить на столе три чистые книги для записей.

На первой лежала записка. «На случай, если одной окажется мало». Подписи не было. Она и не требовалась. Варвара провела пальцем по бумаге и поймала себя на улыбке.

Потом положила записку в верхний ящик. Не к документам. Отдельно. Когда она вошла в малый архивный зал, Михаил уже был там. Комната оказалась гораздо проще, чем можно было ожидать от одного из старейших северных домов: длинный стол, высокие шкафы, несколько световых пластин под потолком и окна, выходящие на внутренний двор. Здесь не пытались впечатлить богатством. Здесь работали.

Кривцов занял половину стола. Елизавета сидела напротив него. Перед ней лежал открытый футляр. Гавриил стоял справа от Михаила, Анна Святославовна — у шкафа с родословными книгами. Сергей Андреевич ходил от окна к столу и обратно, явно раздражаясь тем сильнее, чем дольше приходилось ждать.

Лиза устроилась чуть в стороне с чистыми листами. Варвара остановилась у двери.

— Я пропустила что-нибудь интересное?

Кривцов не поднял головы.

— Пока только попытку Гавриила Тарасовича объяснить мне, что печать нельзя проверять как обычную.

— Потому что нельзя, — сухо сказал Клеменьев.

— Именно поэтому я проверяю её не как обычную.

— Игнат Савельевич, — сказала Варвара.

— Да?

— Продолжайте.

Кривцов удовлетворённо кивнул. Михаил указал Варваре место рядом с собой. Не во главе стола. И не напротив Елизаветы. Рядом.

Она села. Только теперь смогла рассмотреть документы. Их было четыре. Первый — родовая выписка. Второй — копия старого договора.

Третий — свидетельство, составленное значительно позже. Четвёртый документ был самым новым и самым потрёпанным: несколько раз сложенный лист с двумя печатями.

— Начнём с происхождения, — сказал Кривцов. — Потому что если княжна Белогорская не Белогорская, остальные три бумаги становятся значительно менее интересными.

Елизавета не возразила.

— Что нужно?

— Отвечать на вопросы.

— Я уже отвечала на них много раз.

— Мне — нет.

— Игнат Савельевич, — предупредила Варвара.

Он поднял взгляд.

— Я вежлив.

— Это спорное утверждение.

Елизавета неожиданно сказала:

— Всё в порядке. Спрашивайте.

Кривцов посмотрел на неё несколько секунд, словно оценивал не покорность, а способность выдержать неприятную процедуру.

— Ваш отец?

— Аркадий Петрович Белогорский.

— Мать?

— Софья Леонидовна. До брака — Вяземская.

Гавриил едва заметно шевельнулся.

Варвара заметила.

— Знакомая фамилия? — спросила она.

— Северная, — ответил он. — Мелкопоместная линия. Сейчас угасла.

— Сегодня у нас прямо день угасших линий.

— Варвара Павловна, — негромко сказал Михаил.

— Молчу.

Она не собиралась молчать. Просто решила отложить следующий вопрос. Кривцов тем временем продолжал:

— Где родились?

— В Острожном.

Сергей Андреевич остановился у окна.

— Это за старым горным трактом.

— Да.

— Там уже тридцать лет нет Белогорских земель.

Елизавета посмотрела на него.

— Я знаю.

В этих двух словах было столько усталости, что Варвара впервые подумала: женщина приехала сюда не вчерашней авантюристкой, случайно нашедшей красивую фамилию. Слишком долго она жила с тем, чего ей не принадлежало официально. Или с тем, что официально у неё отняли.

Пока было рано решать.

— Кто воспитывал вас? — спросил Кривцов.

— Родители. После смерти отца — мать и её брат.

— Когда умер отец?

Елизавета назвала год.

— Что он рассказывал о Белогорских?

Ответ последовал не сразу.

— Очень мало.

— Почему?

— Потому что считал, что имя опаснее молчания.

В комнате стало тише.

Кривцов впервые перестал писать.

— Это его слова?

— Да.

— Что именно он запрещал?

— Называться Белогорской публично. Искать старые земли. Обращаться в Совет домов. Спрашивать о северной дороге.