В действительности за ней окажутся управляющие, караваны, семьи служащих, десятилетия вложений Северинов. Михаил. Его дом. Его ответственность. Его положение, которое уже начало шататься просто от одного существования Елизаветы.

И Варвара вдруг слишком ясно увидела самый удобный выход. Можно было доказать, что Белогорские действительно существовали. Вернуть Елизавете имя. Дать небольшую компенсацию. Красивую.

Достойную. Даже щедрую. А затем объяснить, что сорок семь лет изменили слишком многое и ради порядка старые права нельзя возвращать. Наверняка нашлись бы юридические основания. Кривцов, если его правильно попросить, нашёл бы десять.

Северинские советники — двадцать. Совет домов поддержал бы решение, потому что великим домам не нравилось, когда мёртвые права внезапно оживали. Елизавета получила бы титул. Варвара — мужа. Михаил — дороги.

Все довольны. Кроме одной мелочи. Это было ровно то, что когда-то сделали с другими людьми. Признали их существование настолько, насколько оно не мешало сильным.

— О чём вы думаете? — спросила Елизавета.

Варвара не сразу повернулась.

— О том, что вы очень неудобная женщина.

— Простите.

— Не извиняйтесь. Это не оскорбление.

— Тогда что?

— Проблема.

Лицо Елизаветы стало бледнее.

— Для вас?

— Да.

Варвара вернулась к столу. Она могла соврать. Сказать, что истина важнее всего. Пообещать помочь. Сыграть благородную княгиню, которую не интересует цена справедливости.

Но от красивых слов ситуация не становилась чище.

— Если ваши права подтвердятся, Северинский дом может потерять часть дорог.

— Я знаю.

— Не только дорог. Склады. Доходы. Возможно, влияние на северные города. Люди, которые десятилетиями работают на Северинов, окажутся внутри спора, которого не создавали.

— Знаю.

— Михаил уже теряет часть управленческих полномочий.

Елизавета опустила взгляд.

— Это тоже знаю.

— И я собираюсь за него замуж.

— Знаю.

— Значит, если я помогу вам доказать всё, что вы хотите доказать, я могу причинить вред человеку, которого люблю.

Елизавета подняла глаза. На этот раз в её лице не было ни удивления, ни неловкости. Только очень тихая усталость.

— Поэтому я не просила вас помогать.

Варвара замолчала.

— Что?

— Я не приехала к вам.

— Но говорите сейчас со мной.

— Потому что вы позвали.

Елизавета подтянула чашку ближе, хотя чай уже остыл.

— Я приехала к Северинам. К дому, с которым связан договор. Я не хочу делать вас своей союзницей против вашего жениха.

— Он пока не муж.

— После вчерашнего разговора я бы не советовала говорить ему это в таком тоне.

Варвара невольно улыбнулась.

— Продолжайте.

— Я понимаю, что вам будет лучше, если мои документы окажутся ошибкой.

Сказано было без обвинения.

От этого задело сильнее.

— Да, — ответила Варвара.

Елизавета моргнула.

Наверное, ожидала другого.

— Мне действительно было бы проще, — продолжила Варвара, — если бы Кривцов завтра обнаружил поддельную дату, неправильную печать или перепутанного прадеда. Я бы очень обрадовалась.

— Спасибо.

— Вы просили честность.

— Уже начинаю сомневаться.

— Поздно.

Они посмотрели друг на друга.

— Но, — сказала Варвара, — мне будет гораздо хуже, если мы обнаружим, что вы правы, а потом я помогу сделать так, чтобы это ничего не значило.

Елизавета поставила чашку.

— Почему?

Варвара хотела ответить сразу. Не смогла. Потому что перед глазами вдруг возникли ворота другого дома. Её собственного. Люди, которые когда-то спокойно объясняли, что Заречных проще списать.

Документы, по которым всё выглядело законно. Сильные дома, готовые пожалеть её, если жалость не требовала ничего возвращать. Она не собиралась рассказывать Елизавете всю первую историю. Не сейчас.

— Я слишком долго доказывала людям, что слабый голос не перестаёт быть голосом только потому, что сильному неудобно его слышать.

Елизавета слушала молча.

— Было бы очень красиво, — продолжила Варвара, — если бы этот принцип оставался правильным только до тех пор, пока не начал мешать лично мне.

— Вы считаете меня слабой?

— Нет.

— Тогда почему говорите о слабом голосе?

— Потому что сорок семь лет ваш род был слабее тех, кому достались его права. Это факт, а не характеристика вас.

Елизавета опустила взгляд.

— А если я действительно имею право на всё?

Вот теперь Варвара ответила без колебаний:

— Тогда мы всё равно не вернём вам всё одним росчерком пера.

Елизавета подняла голову.

— Почему?

— Потому что сорок семь лет тоже существовали.

Она наклонилась вперёд.

— Если Северин построил новый склад на земле, которая когда-то принадлежала Белогорскому, этот склад не становится вашим только потому, что чей-то дед неправильно оформил передачу. Если через старую дорогу сейчас кормятся пять городов, мы не закроем её, пока два рода спорят о прошлом. Если люди всю жизнь работали там, считая своё положение законным, мы не сделаем их виноватыми задним числом.

Елизавета молчала.

— Но если у Белогорских действительно забрали то, что не имели права забирать, — продолжила Варвара, — я не соглашусь назвать это законным только потому, что прошло много лет.

— Значит, вы не на моей стороне.

— Нет.

Елизавета удивилась.

— И не на стороне Михаила.

— Это ему особенно не понравится.

— Тогда на чьей?

Она сдержанно вздохнула.

— Как же я ненавижу этот вопрос.

— Почему?

— Потому что людям очень хочется, чтобы правда заранее принадлежала одной стороне.

Она пододвинула к Елизавете варенье.

— Я не обещаю быть на вашей стороне.

Елизавета ждала.

— Но я обещаю не помогать делать вид, что вас нет.

Тишина получилась долгой. Елизавета смотрела на неё так пристально, что Варваре захотелось забрать свои слова обратно просто из чувства самосохранения. Потом девушка спросила:

— Даже если это повредит князю Северину?

Вот он. Настоящий вопрос. Варвара посмотрела на серебряное кольцо на своей руке. Два герба. Две отдельные линии.

Нигде не соединённые в один знак. Михаил сам выбрал именно такое кольцо. Потому что согласился: любовь не даёт права отнимать чужой голос. Наверное, теперь наступало время проверить, верят ли они оба в эту красивую мысль, когда она перестала быть красивой.

— Даже тогда, — сказала Варвара.

И почувствовала, насколько трудно дались два слова. Елизавета заметила.

— Вам неприятно это говорить.

— Очень.

— Тогда почему говорите?

Варвара внимательно посмотрела на неё.

— Потому что иначе однажды я сама перестану понимать, чем отличаюсь от людей, с которыми боролась.

Елизавета ничего не ответила. Варвара тоже замолчала. Моральные решения прекрасно выглядели в книгах, пока не требовали потом объяснить любимому мужчине, почему ты собираешься проверять документы, способные отнять у его дома треть дорог.

Они просидели в кабинете почти два часа. После главного разговора напряжение почему-то не исчезло, но стало другим. Не легче. Честнее. Елизавета наконец съела лепёшку.

Потом вторую. Варвара сделала вид, что не замечает, насколько голодной та была.

— Вы жили бедно? — спросила она.

— Нет.

— Богато?

— Тоже нет.

— Очень содержательно.

Елизавета улыбнулась.

— Отец хорошо считал. Мать умела шить. Мы не голодали. У нас был небольшой дом. Потом я работала в конторе лесоторговца.

— Счета?

— Счета, записи, письма, иногда договоры.

— Теперь понятно, почему Кривцов вас не напугал.

— Он меня напугал.

— Незаметно.

— Я старалась.

— Правильно.

Елизавета помолчала.

— Знаете, что было самым странным после смерти матери?

— Что?

— Я могла впервые сказать вслух: «Меня зовут Елизавета Белогорская».