Прошли годы. А этот человек, выбравший себе такую нелегкую, но почетную профессию, и сейчас на переднем крае трудового фронта.
Он и сейчас солдат. Такова уж она, рабочая гвардия!
Ныне Владимир Никифорович на пенсии. Он часто выступает перед школьниками, молодежью. Рассказывает им о своих боевых делах, воспитывает их в духе неугасимой любви к своей Родине-матери.
И мамы были с нами
В. В. Киселев, лейтенант в отставке
Ночью погрузились на баржу. Не слышно ни разговоров, ни возгласов: чувствуется напряжение сотен людей.
Сквозь застывшую вокруг нас темноту волнами прокатываются звуки то сплошного гула, то какого-то тяжелого обвала, а то вдруг оглушающего залпа орудий, бьющих где-то совсем близко.
Я вслушиваюсь в звуки с той стороны, смотрю на вспарывающие темень грозные сполохи за Волгой и пытаюсь представить, что ждет нас там, за рекой.
В городе идет бой. Слышны взрывы, очереди пулеметов, глухой слитный треск автоматов и отдельные винтовочные выстрелы. Разноцветные трассы перебегают по берегу, сыплются в воду, а кое-где достигают и нашей стороны…
Трапы убраны. Слышно, как загудела машина нашего буксира-баркаса. Нос баржи отваливает от причала, и она, развернувшись почти поперек течения, направляется в сторону пылающих на том берегу нефтяных баков.
Вверху гудит самолет, в ночном небе вспыхивают «фонари». Над нами шелестят снаряды, за кормой грохочут взрывы. Вслед за снарядами взрываются у левого борта мины, и вместе с брызгами воды в борт ударяют осколки. Осветительные ракеты, брошенные с самолета на маленьких парашютах, горят и над нами, и впереди нас. Фашисты в свете ракет заметили нашу баржу, и их снаряды и мины ложатся возле нас. С крутого правого берега по наклонной траектории спускается к барже огненная строчка пулеметной очереди.
Но берег все ближе. Он уже защищает нас от прицельного огня.
– Лейтенант Постников! – слышу голос командира батареи. – Подойдите сюда.
Юрий идет на правый борт. Я вижу силуэты командира батареи, политрука и подходящего к ним лейтенанта. О чем-то переговорив, командир батареи направляется к носу, политрук остается на месте, а лейтенант возвращается к нам.
– Ахметов, Киселев! При высадке будьте со мной. Пойдем за атакующими ротами. Наша задача: выбрать огневую позицию для минометов и найти наблюдательный пункт, как только закрепится пехота.
Я знаю, почему лейтенант решил взять именно нас: мы хорошо знаем друг друга и во всем верим, как каждый верит себе.
– Оружия какой брать, товарищ лейтенант? Бутылка брать? – Ахметов не в ладах с русским языком.
– Бери, Ахметов, только гранаты и побольше патронов, – отвечает лейтенант.
Мы набиваем карманы патронами. Я беру пару гранат РДГ, вставляю запалы и засовываю их за пояс, сдвинув в сторону гранаты-лимонки Ф-1. Алим зачем-то прихватывает и противотанковую гранату.
– Мешать же будет, – говорю ему.
– Не будет… Пригодится…
Уже светает. Над нашими головами светятся строчки трассирующих пуль. На берегу слышны стрельба и взрывы гранат.
Баркас подводит баржу к причалу, но она встает неудачно. Нам с кормы надо бежать к носу. С правого борта бойцы тащат две длинные сколоченные доски и спихивают их одним концом в воду. А чуть дальше по таким же доскам и по причалу уже сбегают бойцы.
– Ребята, за мной! – дает команду Постников и по доскам, балансируя, вслед за несколькими бойцами бежит к воде. Я спешу за ним. Алим дышит мне в затылок, прогибая весом своей здоровенной фигуры жидкий «трап». В конце его я прыгаю в воду. Затем, двигаясь за лейтенантом, поднимаемся в гору параллельно трубам, из которых хлещет прямо в горящее под берегом озеро нефть. Ручьи огня из этого озера стекают в Волгу и там горят на воде.
Наверху осматриваемся. Впереди, за железнодорожными путями, пылает, выбрасывая коптящее пламя, бак с рваными краями. Левее пробегают наши бойцы и на ходу стреляют навстречу летящим очередям. Мы бежим туда же, к двум нефтяным бакам, из-за которых стреляют гитлеровцы.
Обогнув покореженную цистерну, выскакиваем за железнодорожные пути и мчимся к одному из баков. В нашу сторону летят светлячки.
Наверху что-то лопается: с глухим взрывом и гулом из впереди стоящего бака вырывается сноп пламени. У моих ног грохается горящий кусок железа. Юрий отступает назад, на его гимнастерке огонь. Подбегаю и сбиваю с него горящие брызги. Сзади меня облапил Алим. Я оборачиваюсь. «Горишь», – говорит он.
Возвращаемся назад, за разбитую цистерну. За ней еще раз осматриваемся и решаем, куда двигаться теперь. Обнаруживаю у себя многочисленные прожоги на гимнастерке и брюках. У лейтенанта положение еще хуже. Совсем мало пострадал Ахметов.
– Товарищ комвзвода, туда надо, – показывает Алим на проход между пылающим баком и вторым, еще не горящим.
Бежим туда. Впереди залегшие бойцы стреляют в злобно плюющийся короткими очередями пулемет. Мы останавливаемся, не добегая до них, и забираемся в воронку у разрушенного домика. Стрелять нам через головы своих неудобно. Вскоре пулемет смолкает. Бойцы поднимаются и бегут в ту сторону. Мы – вслед за ними.
У полуразрушенной трансформаторной будки слышим девичий крик:
– Ой, мама!.. Ой, мамочка!.. Ма-ма!..
У самой стены лежит девушка в армейской юбке и гимнастерке. Лежит лицом вниз, раз за разом стучит носками сапог о землю и повторяет свое: «Ой, мама, ой, мамочка!»
Над девушкой хлопочет пожилой боец.
– Что с ней? – спрашивает лейтенант. – Ранена?
– Да нет. Немца штыком заколола, а вот теперь, видно, мается…
Лейтенант пытается поднять девушку. Она сопротивляется и всхлипывает с неестественно вырывающимися из горла звуками: «Ма… ма… моч… ка… ма… ма…»
Я смотрю на девушку. Ей лет восемнадцать. Боец между тем рассказывает:
– Этот фашист из пулемета по нашим почти в упор бил. Сколько вон наших-то положил. И меня в ноги ранил. А она сбоку подбежала, сзади к нему в будку… и штыком… Эх, жизня! – с горечью выдохнул он. – До чего ж себя фриц опаскудил. Девчонок, которым бы любиться, миловаться, к смертоубийству понудил…
Девушка уже стоит и, вытирая слезы, все еще всхлипывает. Ее колотит дрожь, а губы все шепчут: «Мама!.. Мамочка!..»
– Успокойся, иди назад к Волге. Поможешь вот добраться и раненому, – уговаривает лейтенант девушку, показывая на пожилого бойца.
И когда она, наконец, неуверенно шагнула к раненому, Юрий резко поворачивается и бежит к разбитому дому, где слышны стрельба и взрывы гранат. Мы бежим вслед.
…С утра отбита уже вторая атака фашистов, но и наша последняя контратака не удалась. Роты батальона с потерями вернулись на прежние позиции.
Втроем разместились на третьем этаже раскромсанного взрывами дома, в комнате нашего наблюдательного пункта – без потолка и крыши. Нам утром было приказано быть здесь: вести наблюдение за действиями противника и корректировать огонь нашей минометной батареи. Вместо Ахметова с нами тихий и щуплый связист Митя. Он бывший курсант военного училища. Многие бойцы и младшие командиры в нашей батарее из бывших курсантов.
Связь часто рвется. Я и Митя то и дело бегаем искать обрыв проводов на линии. Митя и теперь на линии ищет обрыв, а я сижу у телефона и повторяю:
– Урал! Урал! Я – Кама… Урал! Урал! Я – Кама…
И вдруг сильный взрыв отбрасывает меня к передней стене комнаты. Больно ударило градом кирпичных осколков, всего обдало пылью. В голове гул и звон.
Оглушенный, поднимаюсь на четвереньки и с беспокойством смотрю в сторону лейтенанта. На лице у него красная маска из кирпичной пыли.
Дом вздрагивает от ударов и взрывов. Фашисты ведут артиллерийский огонь по позициям нашего батальона.
– Проверь, как там связь! – кричит Постников.
Поднялся на ноги, и из ушей будто что-то вылилось. Глухота прошла, оставив звон в голове.
Аппарат валялся в углу и зуммерил. Связь работала. Прошла, видимо, глухота и у вставшего лейтенанта. Он тоже услышал сигнал и сам подошел к телефону. Сообщив обстановку на батарею, Юрий вытер кирпичную пыль с лица, улыбнулся и сказал:
