Резервов у нас тоже не было. Помочь соседу справа мог только дравшийся уже в полуокружении наш 120-й полк, куда сразу же со связным послали полевую записку. Горячев, получив приказ, выделил для удара по прорвавшемуся противнику 8-ю роту 3-го батальона. Роте требовались боеприпасы, и их под огнем, перебегая от одного укрытия к другому, доставили Володя Харченков и Ашкир Мурзагалиев.

Выполнив задание, они поспешили за новой партией боеприпасов. Пробирались развалинами одного из цехов. Володя с винтовкой на ремне шел впереди, за ним Ашкир. Вдруг раздался хриплый окрик:

– Хальт!

Володя сорвал с плеча винтовку, но выстрелить не успел. Внезапно появившийся из-за обломка стены фашист выстрелил в него. Ашкир тут же сразил фашиста. Потом подполз к Володе и спросил:

– Что с тобой? Ранен?

– Сильно болит плечо, – ответил Володя.

Ашкир помог ему подняться и, прячась за развалинами, довел до медпункта. Там парнишке наложили повязку и сказали, что надо пробираться в медсанбат.

Ночью раненых погрузили на катер, и они в сопровождении санинструктора Тамары Гончаровой отправились на ту сторону. На середине реки катер попал под артиллерийский огонь и, получив пробоину, стал тонуть.

Капитан направил судно к косе, но оно, не дотянув до мелкого места, погрузилось в воду. Раздались крики и стоны тонущих. Володя, загребая здоровой рукой, поплыл к берегу. Тамара хотела ему помочь, но он решительно заявил:

– Сам доберусь, помогай другим!

Тамара устремилась к барахтавшемуся невдалеке другому раненому. Рядом с ней спасали воинов и члены команды катера.

Сдав раненых в медсанбат, Тамара возвратилась в часть, где доложила о ночном происшествии командиру полка, от которого обо всем узнал и я.

Еще донесение. Оно подписано комиссаром полка С. В. Митиным. В нем сообщалось о несчастном случае с красноармейцем Ашкиром Мурзагалиевым.

Шел бой. 120-й полк выбивал фашистов из механического цеха. Чтобы выкурить их, наши бойцы использовали ампулометы. В расположение противника полетели стеклянные шары-ампулы с зажигательной смесью. Ампулы разбивались о камни, зажигательная смесь вспыхивала и растекалась. Охваченные пламенем гитлеровцы выскакивали наружу и попадали под пули наших солдат.

Володя и Ашкир несли в батальон ящик таких ампул. Надо было преодолеть небольшой участок простреливаемого пространства, всего метров тридцать. Отдохнув немного, они бегом бросились вперед, и когда до ближайшего укрытия осталось каких-нибудь десять метров, Ашкир схватился за грудь. Почти одновременно с этим пули разбили в ящике несколько ампул, и они вспыхнули. Объятый пламенем Ашкир повалился на камни и потянул за собой ящик. Пытаясь оттолкнуть от Ашкира ящик, Володя дернул его за планку на себя. Планка оторвалась, и Володя упал. Вскочив, он сбросил с себя горящие рукавицы и устремился к Ашкиру. Попавшимся под руку железным прутом он отбросил от товарища ящик, затем, сорвав шинель, пытался потушить пламя, но это ему не удавалось. Шинель тоже загорелась, и пламя охватило Володины сапоги. Тут к нему подбежали двое бойцов и, оттащив в укрытие, сбили своими шапками огонь с его сапог. Так Володя потерял своего друга.

Когда я уже заканчивал работу над документами 39-й стрелковой дивизии, мое внимание привлекла коротенькая записка. В ней командир 120-го полка просил начальника тыла поставить на довольствие… лошадь.

…Шел декабрь 1942 года. Противника уже выдворили с завода, и наши части вели бой на рубеже железной дороги, проходившей по улице Северной. Готовясь к дальнейшему наступлению на школу № 5, из 120-го полка выслали разведку. Проводником был Володя. Путь лежал мимо развалин его родного дома. Проходя невдалеке, парнишка не вытерпел, подкрался к разрушенным стенам, заглянул внутрь двора и увидел лошадей. За домом, в лощинке, стояли пушки, около них копошились гитлеровцы. Обойдя их стороной, Володя с товарищами продолжили свой путь. Разведали позиции шестиствольных минометов и расположение второй линии обороны противника.

Повернули обратно. Проходя мимо своего дома, парнишка попросил товарищей задержаться на минутку. Он заглянул внутрь двора: кони стоят. В доме и рядом никого нет. У Володи мигом родилась мысль – увести лошадь. Волга стала, на лодках боеприпасы уже не увезешь, да и передний край ушел далеко от берега. Таскать ящики на себе тяжело. То ли дело лошаденка! Тем более она рядом.

Старший группы Михеев не соглашался с затеей Володи, потом уступил. Решил, что парнишка сам выведет лошадь и на длинном поводу поведет ее к овражку, что невдалеке. Остальных же лошадей отвяжет, чтобы создать впечатление, что они сами оторвались и вышли из стойла. На это время разведчики залягут перед оврагом и в случае надобности прикроют Володю огнем.

Так и сделали. Володя с лошадьми совсем было уже добрался до овражка, но один из фашистов заметил его и поднял стрельбу. Открыли огонь и наши разведчики. Фашист упал. У гитлеровцев началась суматоха. Взлетели ракеты, но Володя с лошадью и вся группа уже скрылись в овраге. Гитлеровцы продолжали пальбу, но преследовать смельчаков не решились.

За эти похождения Харченкову и Михееву крепко досталось от командования. Но лошадь оставили и стали возить на ней боеприпасы.

Незадолго до окончания боев в Сталинграде нашего юного воина направили в школу младших командиров. Мне хотелось бы сказать, что послали сына нашего полка, но это выражение будет неточным. Оно в последнее время часто встречается в воспоминаниях ветеранов о подвигах малышей, случайно захваченных событиями войны и оставшихся случайными спутниками полков. Нет, Володя не был таким. Он был частицей личного состава, был солдатом. Он мужал вместе с воинами в боях. Рос так, как это сказано в известном стихотворении Алексея Суркова «Защитник Сталинграда»:

…Прошло много лет. Уволенный из армии в запас, я вернулся жить в родной Сталинград. Тут меня потянуло к местам, где я воевал, – на завод «Красный Октябрь». Рабочие подняли его из руин. И когда наша страна подошла к знаменательному рубежу – ста миллионам тонн стали в год, заводу было предоставлено почетное право – выдать заключительную плавку.

Отмечая это событие, парторганизация предприятия пригласила меня на короткий митинг в мартеновском цехе. В красном уголке передо мной сидели и стояли сталевары, которым я рассказал о том, как их цех, подобно крепости, стоял на пути фашистов, стремившихся пробиться к Волге. Рассказал и о подвигах бойцов рабочего отряда краснооктябрьцев, влившихся в нашу дивизию.

Митинг окончился. Рабочие заторопились в цех. И тут из задних рядов ко мне подошел плотный, с румяным лицом, очень знакомый человек. Тревожно забилось сердце: кто же это?

– Узнаете? – спросил он.

«Володя?» – предположил я мысленно и потом уже воскликнул:

– Володя!..

Сначала, не в силах преодолеть волнение, молчим. Потом начали говорить, но слова застревали в горле. Туман застилал глаза. Поговорили немного. Володе надо было идти к печи. Наговорились уже потом, в семейном кругу. Он мне рассказал, что после окончания школы младших командиров снова вернулся в полк. Прошел с ним до Берлина. Дошел туда и его конь, захваченный им у фашистов в родном доме.

Закончив войну, старшина Владимир Никифорович Харченков служил еще несколько лет сверхсрочно. После демобилизации вернулся домой. Решил последовать примеру отца и пошел учиться на сталевара. Этой профессии он посвятил всю свою жизнь. Мне довелось видеть его в работе.

Стою, смотрю на жаркие печи, выстроившиеся вдоль огромного цеха. Любуюсь Владимиром Никифоровичем, и передо мной встает другая картина: грозных дней 1942 года. Вспомнились этот же цех и печи. Так же гудела земля, так же кругом выплескивалось пламя, только не из печей, а из стволов винтовок и пулеметов, из разрывающихся бомб и снарядов. Вспомнился юный Володя, волокущий сюда, в пекло, к этим печам, ящики с боеприпасами и сражающийся за этот цех.