— По той же причине, по которой ты писала мне все эти письма, хотя я ни разу тебе не ответил.

— Ты их читал? Не могу поверить, что у Хулиана они были. Господи, надеюсь, он их не читал. Какой ужас…

— Читал. А потом выбрасывал. Ну, думал, что выбрасывал, но он их сохранил. Я прочитал каждое слово. Просто не мог заставить себя ответить, открыть эту дверь. Но мне нравилось знать, как ты живёшь, даже если меня не было в твоей жизни. Как живёт Рай. Я скучал по тебе, Из. Я просто…

— Достаточно, Матео. Я не могу сейчас говорить об этом. Она, скорее всего, нас слышит.

Я снова начинаю проваливаться в сон.

— Прошло уже несколько дней, — настойчиво, почти отчаянно говорит Матео. — Поехали со мной в отель и прими душ. Можете сходить по очереди: сначала одна, потом другой, — умоляет он.

— Нет, — одновременно отвечают они оба.

— Мы никуда не уйдём, — говорит Хулиан своему отцу.

Я не понимаю, почему они говорят по-английски. Всё вокруг расплывается, но это всё равно кажется мне странным.

— Хотя бы поешьте оба, — умоляет он.

Вспышки воспоминаний о впавших щеках Хулиана и тёмно-фиолетовых кругах под его прекрасными глазами преследуют меня, вытягивая из забытья.

— Я не голодна, — одновременно отвечают они.

Интересно, они теперь сблизились? Создали союз, чтобы окончательно свести Матео с ума, пока тот пытается быть голосом разума?

Мой Хулиан… Он принимает лекарства? Принимал душ? Судя по просьбам его отца, явно нет.

Аппарат начинает пищать громче обычного, и я пытаюсь сосредоточиться на голосе Хулиана, на его смехе, на той интонации, с которой он впервые сказал, что любит меня.

В палату входит ещё один голос, говорящий по-английски.

— Её показатели отличные. Хирург, которого вы привезли из Мадрида, великолепен. Возможно, мне придётся переманить его в нашу больницу.

Я знаю этот голос.

Это доктор Стил, невролог, который наблюдает меня с самого детства.

Почему и как он здесь?

Мы в Техасе?

Я проснулась или всё это сон?

— Он старый друг, — говорит Матео. — Я просто безумно благодарен, что всё могло получиться.

— Она ещё не проснулась. Возможно, она больше ничего не помнит. Наверное, она ужасно напугана, — говорит мой переполненный эмоциями Хулиан, обращаясь ко всем в комнате.

Я тянусь к нему и чувствую движение.

Едва я успеваю понять, было ли оно настоящим, как ладонь Хулиана накрывает мою.

— Рай, пожалуйста, останься. Рай.

Он судорожно втягивает воздух, и выражение его лица отражает тот же ужас и тревогу. Когда я наконец приоткрываю глаза, передо мной оказывается совершенно белый от волнения Хулиан.

Щёки впали, а под глазами залегли почти чёрные полумесяцы.

Я подумываю подразнить его и сделать вид, будто ничего не помню, но боюсь, что он и правда схватится за сердце, поэтому вместо этого изо всех сил пытаюсь разлепить тяжёлые губы и заговорить.

Ничего не выходит.

Оранжевое сияние рассвета проникает сквозь окно больницы, заливая всю палату. Свет режет глаза, но я отказываюсь закрывать их или отводить взгляд.

Ещё один рассвет с Хулианом.

Мне так много нужно сказать, за что так много хочется быть благодарной. Он сделал именно то, чего я боялась сделать сама, именно то, на что втайне надеялась, — помог мне остаться в живых.

Я жива и помню всё.

Каждую кривоватую улыбку, каждый поцелуй, каждую слезу, всё, что мама обещала мне, пока я находилась между сознанием и забытьём.

Я мысленно перебираю воспоминания, словно листаю страницы шкафа, набитого папками: имя учителя математики в четвёртом классе, талисман моей школы, больницы, лодка и озеро с мамой.

Мой разум всё ещё здесь.

Кажется, на месте осталась каждая его часть.

Паника на лице Хулиана с каждой секундой становится всё сильнее. Я пытаюсь снова. Я не позволю ему больше страдать. Не могу позволить ему испытывать эту боль.

Горло горит огнём. Смогу ли я говорить сквозь это пламя?

— Хулиан, — удаётся выдохнуть мне, и я не уверена, действительно ли произнесла это вслух.

— Рай! Орайя.

Он опускается на колени рядом с моей кроватью, крепко сжимая мои руки.

— Ты в порядке? Ты знаешь, где находишься? Знаешь, кто ты?

Я киваю, и из его тела вырывается тысяча дней сдерживаемых вздохов. Он обмякает, словно весь груз мира разом свалился с его плеч.

Рассвет за окном окрашен в глубокий красный цвет. Сияние невероятно красиво.

Жизнь прекрасна.

— Я обещала продолжать встречать рассветы вместе с тобой, — говорю ему, пока горячие слёзы пропитывают мои щёки и его.

Эпилог.

Год спустя

Матео несёт поднос со свежей рыбой и ставит его на длинный деревянный стол. Вокруг развешаны гирлянды и воздушные шары, а на столе рассыпаны маленькие кусочки биоразлагаемого конфетти.

Украсить всё оказалось просто — и намного веселее, чем благотворительное мероприятие, которое привело нас сюда прошлым летом. Вместо десятков организаторов и тысяч долларов, потраченных на композиции из воздушных шаров, мы надули дюжину шариков собственными ртами. Когда мои щёки уже начали болеть, я подкупила конфетами нескольких детей, игравших у воды, чтобы они пришли мне помочь.

Хулиан тихо напевал, пока мы работали, а Матео подхватывал мелодию.

Я уже начинаю узнавать эту песню, хотя она на испанском. Хулиан рассказал, что его мама пела её ему по вечерам.

Я узнала так много о его покойной маме, что скучаю по ней, хотя никогда с ней не встречалась.

К слову о матерях: моя мама подходит к нам, разодетая так, будто сегодня её день рождения, а не день рождения Хулиана. Некоторые вещи никогда не меняются.

Но кое-что всё-таки меняется.

Она обхватывает Матео за спину и помогает ему переставить блюда так, чтобы всё больше соответствовало нашим с ней вкусам. Он целует её. Не знаю, привыкну ли я когда-нибудь видеть их вместе. Она улыбается так, как я всегда мечтала её увидеть, и живёт настоящей жизнью — именно так, как мне всегда хотелось.

Я начала понемногу говорить по-испански, и мама не могла возражать, ведь именно из-за неё я никогда раньше его не учила. К тому же именно она решила, что мы больше никогда не уедем с острова.

Я никогда не забуду, какой шок испытала, когда она сказала:

— Это наш дом.

Мы обе плакали часами, и наконец она открылась мне, рассказав о стольких пробелах в своей жизни и в моей. Нам ещё так много предстоит узнать — друг о друге, о жизни, о наших отношениях, — но она больше не та женщина, какой была год назад. И я тоже изменилась.

Поначалу я боялась, что она передумает, но тревога постепенно исчезла, когда мама купила свой дом детства и соседний.

Когда Матео начал понемногу приходить к нам, а потом в какой-то момент просто перестал уходить, я была на седьмом небе от счастья.

Мы с Хулианом не провели ни дня порознь. Я езжу с ним на работу, а он приходит со мной в Детский художественный центр, который SetCorp в итоге открыла после того, как сделка сорвалась. Теперь именно там я реализую свою любовь к танцам и живу осмысленной жизнью. Я, возможно, не могу заниматься танцами профессионально, но из меня получился довольно хороший наставник.

И никогда в жизни я не гордилась мамой сильнее, чем в тот день, когда она добилась от местного комитета по охране исторического наследия признания этой земли неприкосновенной. Теперь никто — ни SetCorp, ни какие-либо другие охотники за выгодными участками — не может здесь ничего строить. Слишком боясь потерять своего главного и незаменимого сотрудника, они отступили и позволили ей работать отсюда.

Я постоянно пилю её, чтобы она вышла на пенсию, но знаю, что она никогда этого не сделает. Теперь она работает меньше и смеётся больше, поэтому я готова закрыть на это глаза и счастлива, что качество нашей жизни изменилось к лучшему.

Каждые три месяца я езжу в свою родную больницу в Далласе, и Хулиан летит со мной. Конечно, ему не нравится почти всё в Штатах, за исключением техасско-мексиканской кухни и размеров домов, но он безропотно садится со мной в самолёт, а во время моих плановых ЭЭГ спит на диване в палате, одновременно развлекаясь и ужасаясь местным новостям.