Чтобы парня не отвлекать, я занялся аксессуарами. Купил ему три самых дорогих шлема и кожаные мотоциклетные краги. Пусть снега и льда на дорогах уже нет, но на улице всё ещё прохладно. Недаром я Васькину амуницию для аэросаней с собой втихаря прихватил, бросив её в багажник. Первые сто километров до Бисерти я его сопровождать буду, а дальше у нас асфальт заканчивается и там он уже сам потихоньку доберётся. Поедем медленно.

Всё дело в обкатке. На советскую технику нельзя сразу садиться и газовать, да она и не даст этого сделать. На том же «Урале» стоят ограничители на карбюраторе. Один до тысячи километров, второй — до двух с половиной. Заодно и процедура смены масел прописана на этот период не совсем простая. Впрочем, Ваське это только в радость, но пока его мотоцикл больше шестидесяти километров не выжмет, как ты не дави на газ.

Пятеро кубинцев свалились на меня, не то, чтобы совсем неожиданно, но к их приезду я оказался не готов.

Да, меня дней за пять про их прибытие тот же Дроздов уведомил, вот только никто не подсказал мне, где они будут жить и чем питаться.

И пусть с Раулем Кастро мы теоретически обсуждали возможность обучения учеников, но я себе это представлял как-то более цивилизованно и понятно.

Встретил я их на «буханке», и лишь заметив Хосе, немного расслабился, понимая, что с ним мне не придётся изображать из себя знатока испанского языка.

— Хосе, привет! Какого чёрта вы без предупреждения нагрянули? — приобнял я своего ученика, из-за его плеча обозрев довольные морды скалящихся мулатов.

— Александро, не поверишь, но меня самого за три дня до вылета выдернули. Сказали — надо!

— Что у них с языком? — спросил я, пока мы дожидались прибытие багажа.

— У двоих слов триста — четыреста, у двух остальных около ста. Но командный матерный все понимают.

Ещё бы. Это же международный язык, почище тех, что признаны Юнеско!

— Хосе, а скажи мне честно, кто-то из вас умеет готовить? Это я к тому, что повара для вас у меня нет. Собственно, как и комфортного проживания. Будущее здание школы я только начал строить, а комнаты в санатории у меня для пациентов предназначены. Так что места есть лишь в доме для охотников. Но там лишь чуть облагороженный сарай, без особых удобств. Может, я вам проведу экскурсию, а потом верну вас к тем, кто ко мне послал? А ты доложишь, что были, осмотрели, увидели.

— Нас на месяц прислали. Завтра кто-то из посольства прилетит, чтобы все проблемы согласовать.

— Отчего завтра, а не вчера?

— Откуда я знаю. Они там все такие важные, что ни к кому не подойди.

Пятеро кубинцев разместились в доме для охотников — том самом, что нам достроили ещё прошлой осенью, но не отделали. Спальные места там были, печка топилась, вода — в бочке у входа. Скажу честно, я ожидал большего недовольства, но ребята оказались неприхотливые. Хосе сразу распределил, кто где спит, и к вечеру они уже обустроились — разложили спальники, развесили над койками светильники, и даже приспособили под кухонный стол старую дверь, снятую с сарая. Я принёс им котелок, мешок крупы и пару банок тушёнки. Хосе поставил вариться кашу, и вскоре над кордоном поплыл запах чего-то сытного, сдобренного кубинскими специями, которые они привезли с собой.

Кормились они сами, и это меня устраивало. Таня приходила к ним пару раз — проверить, всё ли в порядке, — но быстро поняла, что её помощь не нужна. Кубинцы оказались народом самостоятельным: стирали, убирали, даже дрова кололи без напоминаний. Правда, кололи они их как-то странно — не топором, а мачете, которое привезли с собой. Получалось так себе.

На третий день, ближе к обеду, я услышал звук мотора. К кордону подъехал белый «Москвич»– не наш, не местный. Из него вышел мужчина в тёмном пальто, с портфелем, и направился к воротам. Я вышел навстречу. Он остановился, поклонился издалека — коротко, но с достоинством.

— Здравствуйте. Меня зовут Ким Дон Су. Я — представитель посольства КНДР в Москве. Мне поручено встретиться с вами и обсудить… — он запнулся, подбирая слово, — … сотрудничество.

Я пригласил его в дом. Таня поставила чай, но гость к чашке не притронулся. Сидел прямо, смотрел внимательно, и в глазах у него была та особая собранность, которая бывает у людей, привыкших работать с документами и держать язык за зубами.

— Я слушаю, — сказал я, садясь напротив.

— Наше правительство знает о ваших методах. О том, что вы лечите травами то, что не могут вылечить врачи. Мы не просим о помощи для наших солдат — у нас есть своя медицина, и она достаточно сильна. Но у нас есть проблема, с которой мы не можем справиться сами.

Он достал из портфеля тонкую папку и положил на стол.

— Это не для распространения. Ознакомьтесь.

Я открыл папку. Внутри — несколько фотографий и краткие описания. Дети. Совсем маленькие, лет пяти-семи. У всех — одинаковый диагноз: тяжёлая форма дистрофии, вызванная нарушением обмена веществ. Несмотря на то, что их кормят, они не набирают вес, слабеют, и врачи ничего не могут сделать.

— Это дети из семей наших военных, — сказал Ким Дон Су, не отводя глаз. — Они не голодают. У них есть еда, есть лекарства. Но их тела не усваивают питание. Мы испробовали всё. Наши врачи разводят руками. Мы слышали, что вы умеете лечить травами то, что не поддаётся обычной медицине. Мы просим о помощи.

Я закрыл папку.

— Почему вы пришли именно ко мне?

— Потому что у нас нет никого, кто мог бы помочь. Мы обращались к Советскому Союзу. Нам почему-то отказали. Сказали, что это не в их компетенции. Но мы знаем, что вы работаете с советским КГБ. И что у вас есть свобода действий, которой нет у других.

— И что вы предлагаете взамен?

Он помолчал.

— У нас есть то, что может вас заинтересовать. Редкие травы, которые растут только в наших горах. Женьшень, который в Советском Союзе не найти. Корни, которые мы собираем вручную, и которые наши врачи используют веками. Мы готовы делиться. Регулярно.

Я задумался. Предложение было серьёзное. Северная Корея — закрытая страна, и то, что они пришли ко мне, говорило о многом. Но и риск был велик. КГБ не любит, когда их люди работают с кем-то ещё без разрешения.

— Мне нужно согласовать это с Москвой, — сказал я. — Я не могу решать такие вопросы в одиночку.

— Мы понимаем, — Ким Дон Су кивнул. — Но у нас мало времени. Дети слабеют. Через месяц может быть поздно.

— Я дам ответ через три дня. Раньше не смогу.

Он поднялся, поклонился и вышел. Я проводил его до машины, и когда «Москвич» скрылся за поворотом, вернулся в дом. Таня смотрела на меня с тревогой.

— Что они хотят?

— Помощи. Для детей. Я пока не знаю, что можно делать.

— Ты поможешь, — сказала она уверенно. — Ты всегда помогаешь.

Я не стал спорить. Потому что она была права. Даже если для этого придётся иметь дело с Северной Кореей.

— Ратибор, ау, ты же не спишь? — прикололся я, так как наставник как-то раз сам мне проговорился, что он никогда не спит, — Что ты по корейским детям можешь сказать?

— «Ты там документы по ним листал. Опиши мне своими словами, какая у них кровь», — потребовал наставник, в очередной раз напомнив мне, что чтение на русском в число его умений не входит.

— Плохая, если честно. Там многое ниже нормы. Может из-за болезней, или от недоедания, но кровь у них… как бы тебе объяснить, словно разбавленная. Не такая красная, как должна бы быть.

— «У вас же есть какое-то могучее оружие, связанное с излучением»? — помолчав, обдумал он свой следующий вопрос.

— Имеется. И очень сильное.

— «Тогда сходится. Похожую картину я видел трижды. Было в моём мире заклинание, которое составляла целая группа архимагов. Самые неприступные и защищённые крепости плавились, как масло на сковороде, а земли вокруг на долгие годы становились мёртвыми. Если туда кто совался, то они потом быстро лысели и умирали. Нехорошо умирали».