Понимаешь, о чём я? Вот в чём проблема этого “MySpace”. На кой хрен мне знать об её нательной живописи?

Мне нужно было стать лучше. Я не могу здесь находиться, Джо.  Я знаю это чувство, Вэйл. Мне нужно было убить прежнего себя — точно так же, как это сделала ты. Я прочитал пару книг об обрезании. Мисс Фраскаторе гордилась бы мной. Я доверил доктору Элвину Макмерфи свою жизнь. Я позволил ему накачать меня лекарствами и погрузить в глубокий сон. Я позволил ему срезать мою крайнюю плоть — самую чувствительную часть моего тела, моей души, моего Портного.

Я проснулся в больничной палате напротив женщины, восстанавливающейся после кесарева сечения.

— Ну, а я только что родила двойню, — сказала она, когда я поделился с ней своей историей.

И я не совсем понимаю к чему это было сказано, но такова уж женская натура.

Вы говорите не то, что думаете. Вы говорите что-то просто ради того, чтобы сказать. Я люблю тебя.   Я никогда тебя не любила. Я не могу здесь находиться, Джо.

Врач предупреждал меня, что понадобится время. Когда ты берешь единственное место на своем теле, предназначенное для удовольствия, и превращаешь его во временную фабрику боли, требуется минутка-другая, чтобы адаптироваться. Есть причина, по которой матери делают обрезание своим сыновьям до того, как в их жизни появится речь, стояк и одиночество. Как и сказал доктор Макмерфи.

Любое удовольствие приведёт к боли, но затем, в один прекрасный день, это прекратится.

Я всё ещё жду, Вэйл. Но я терпелив. Новый старт и должен, блядь, причинять боль, и эта боль — приятная передышка от той же самой застарелой боли по тебе. Я ничего не могу с собой поделать. Я сворачиваю налево и прохожу мимо «Бинери», а там всё по-прежнему. За стойкой новый мудак. Нет сомнений, он держит в заложниках дюжину женщин в своём грёбаном ноутбуке, заманивая их в кофейню, где большинство стучат по клавишам своих телефонов, пока лишь немногие всё ещё тычут ручками в блокноты на спирали. Что они там вообще пишут?!

Дальше, на север, и это ещё одна вещь, которой я не могу с тобой поделиться. Я слышал ту песню на днях, песню Боба Дилана про одиночество, и это было словно страница из твоей любимой книги. Он ведь не хвастался тем, что собирается в Гонолулу, Сан-Франциско или Эштабьюлу.  Он только планировал отправиться в эти приключения, надеясь быть в хлам раздавленным там. Это заставило меня улыбнуться.

Внутри меня есть «штука с перьями». Для меня существует надежда. Циммерман вполне может стать грёбаным Диланом. Нужно просто немного времени.  Соблазни и Уничтожь.

— Приветствую, Джозеф.

— Здравствуйте, мистер Муни.

Да, конечно я вернулся в магазин. Точно так же, как бросил Сохо и переехал обратно в Бед-Стай. Муни тебе никогда не нравился, но я скажу вот что. Через несколько дней после твоей смерти он спросил, не хочу ли я поговорить об этом. Я сказал «нет».

— Отличная работа, Джозеф.

Я посмотрел на него. Я не понял.

—Закопай мертвецов. Они засирают весь магазин своим воем.

И затем он подмигнул — что вообще на него не похоже, да и фраза эта даже не его; она, блядь, из фильма « Коктейль », и вот в такие моменты понимаешь, что «старик» не так уж и плох. Ты не дала ему шанса. А меня он смог удивить.

Только представь себе Муни на диване с Мартой, мясным рулетом и Томом, мать его, Крузом.

Но день выдался тихий. Более мёртвый, чем мне хотелось бы. Я запускаю свой ноутбук и проклинаю этот грёбаный ноутбук. До появления “AOL Instant Messenger” такой парень, как Дик, не смог бы проворачивать подобное, Вэйл. Он не смог бы общаться с семнадцатью женщинами одновременно. Он не смог бы Уничтожить  тебя, не приложив усилия для того, чтобы Соблазнить , а ты не смогла бы сидеть в своей неубранной постели, выдумывая всякую ерунду, играя роль попрошайки, чтобы дать ему почувствовать себя хозяином положения.

О, Вэйл. Я хотел спасти тебя. Я пытался спасти тебя.

Я знаю. Дерьмо случается. Забудь и живи дальше. Но я не могу ничего с собой поделать. Я не могу не задаваться вопросом. Если ты там, где-то за гранью, ты теперь всё понимаешь? Понимаешь ли ты, что быть одной — это хуже, чем смерть? Я в аду, всё ещё зациклен на тебе, всё ещё пишу тебе на “Hotmail”, зная, что всё это так и останется здесь, в холоде.

И я знаю, что это странно. Я знаю, что должен прекратить писать тебе каждый день, но это вроде истории с моим Портным.

Я пойму, когда придет время взять нож и перерезать пуповину. Я невыносимо мил.  Моя милота напугала тебя. Настолько, что ты выбежала из моей квартиры и врезалась прямо в автобус. Ты не считала, что заслуживаешь этого, так что неважно, что ты на самом деле этого заслуживала. Я всё ещё люблю тебя, Вэйл. Я всё ещё сижу в этом книжном магазине и говорю тебе, что хотел бы, чтобы ты вернулась в « Магазинчик на углу » вместо того, чтобы привлекать к делу нашего старого приятеля Крэйга. Я всё ещё жалею, что мы не пошли в «Serendipity» в самый, блядь, Первый День, да и о куче других мелочей тоже.

Ангус Каплан мёртв, Вэйл. И нет, это была не передозировка. Его сердце объявило забастовку. А я рассказывал тебе про Синтию? Она пришла в наш лофт через несколько дней после того, как ты угодила под автобус. Она была последней девушкой в нашей квартире. Было как-то не по себе от того, что она там находилась, разглядывала жилье, разглядывала меня.

— Сначала Дик, теперь Вэйл... Мне пора уходить, потому что если беда не приходит одна... В общем, не хочешь пропустить по стаканчику?

Я сказал «нет». Точно так же, как сказал «нет» Вагине, когда она позвонила узнать, как я. Помнишь её? И что с вами, женщинами, не так? Почему мы нужны вам именно тогда, когда вы знаете, что вы нам не нужны?

Как бы то ни было, Муни поймал Вагину с поличным. Она украла кучу денег и предложила расплатиться с ним своим запасным отверстием. Он её уволил, и она ушла, прямо как Шлиц, который не смог справиться с Нью-Йорком без Дика. Он уехал к себе домой в Висконсин.

Всё действительно выглядит так, словно ничего этого никогда и не было, будто все в нашем мире испарились. В этом-то и заключается суть моих писем к тебе.

Я поддерживаю в тебе жизнь. И я знаю, Вэйл. Мой Портной заживает. Мне нужно жить своей жизнью. Мне нужно отпустить тебя.

Я пробиваю книги на кассе и протираю полки. Мысли бродят сами по себе, как младенец на лужайке. Никакого папаши с газонокосилкой, о котором надо беспокоиться. Помню, как я диагностировал у себя рак сердца. Сейчас это меня смешит. Вся эта драма. Я был тогда слишком мелодраматичен, но так уж вышло.

У меня началась вторая жизнь. Ты бы и не узнала мой член, если бы увидела его на снимке, — а знаешь, как это было сложно? Опять я за своё, думаю о тебе. Пора домой, пора двигаться дальше, но прошло четыре грёбаных года, а я всё ещё смотрю на девушек не так, как до тебя, до любви. В этом и плюс операции. Я не могу  смотреть на женщин. Вокруг моего члена завязана невидимая резиночка. Временная кастрация, чтобы защитить меня от всех женщин, оставшихся без любви из-за всех этих холодных, черствых мудил. Я не могу, я не должен быть ложкой. Пока нет. И это успокаивает, когда физическое состояние совпадает с эмоциональным, когда занавески подходят к коврам.