— Пока.

—---------------------------------------------------------------------------------------------

 Пока.

В смысле иди на хуй.

Через четыре часа я всё ещё думаю о ней. О девушке без зажигалки.

Мистер Муни в своём кабинете, у нас затишье. Мёртвый час. Он говорит, что я могу закрыть магазин пораньше и идти домой, но мне не хочется домой.

Я хочу жизни. Любви. Чего-нибудь.

Вот в чем Крэйг хорош. Он понимает. Иногда хочется проверить, ищет ли тебя кто-то там, снаружи, а иногда хочется самому быть капитаном корабля. Я вхожу в аккаунт и каждый раз пишу одно и то же в разделе “Упущенные возможности”.

Ты… всё ещё у меня в голове.

И потом я втягиваюсь по-настоящему, блядь.

Ты была на углу 72-й и Колумбус. Ты попросила у меня огоньку, и ты была потрясающей. Брюнетка вроде Кэролин Бессетт. Я предложил купить тебе зажигалку, и ты засмеялась. В тебе было что-то особенное, а я облажался. Если хочешь узнать, почему я вёл себя несколько странно… За этим стоит определенная история. Хорошая, с колоритными персонажами… Хочешь выпить кофе? На этот раз я принесу зажигалку.

Как только Крэйг сообщает мне, что моё письмо уже онлайн, отправлено в мир, я чувствую себя совершенно новым, настоящим, блядь, человеком. Я что-то сделал. Я попытался. Я не заблуждаюсь. Я знаю, кто я такой. Я ничем не лучше Ангуса — горбачусь над этим куском проводов, как наркоман в тонущей гостиной, как моя мать за столом с блэкджеком в Атлантик-Сити.

Мистер Муни прочищает горло. Я даже не заметил, что он здесь. Он усмехается.

— Радон из этой штуки выжжет тебе мозги, Джозеф.

Нет, не выжжет.

— Я почти закончил.

Он говорит, чтобы я отправлялся домой, но я не могу сейчас идти домой — у меня нет компьютера, — и он повторяет то, что всегда говорит.

— Осторожнее, Джозеф. Эти машины созданы, чтобы сделать нас толстыми и слабыми.

Он прав, а я не конченый наркоман. Я могу уйти — и ухожу. Мою пол, клею наклейки на подписанные экземпляры книги Люсинды Розенфельд, и прошло уже несколько минут — ладно, девять минут, — поэтому я снова мчусь к компьютеру и проверяю Hotmail.

Ничего.

Зима, ночь наступает рано. Я делаю отжимания, потому что мой однокашник с занятий по алгебре в девятом классе говорил, что их надо делать перед сексом, и проверяю Hotmail.

Ничего.

После отжиманий разыгрался аппетит, а я забыл поесть. Хочу кусок пиццы, но в пиццерии нет компьютера, так что пошло оно. Обойдусь же? Проверяю Hotmail.

Ничего.

Я спускаюсь вниз и открываю дверь клетки. Месяцами я думал, что мистер Муни несёт чушь, когда твердит, что книгам нужно дышать. Это Нью-Йорк — здесь никто не дышит. Но потом приехали какие-то Бобби-строители и поставили плексигласовые стены. Они соорудили гигантский бокс, куда не проникает ни смог, ни радон, чтобы классические книги не испортились. Босс странновато отреагировал, когда я спросил, можно ли держать здесь мои пишущие машинки.

Он ухмыльнулся.

— Ты зря тратишь время, Джозеф. Мир не спасти.

Но, может, и можно, это же он сдался. Это моё счастливое место. Я прихожу сюда и вожусь со своими спасёнными вещами. Им бы жить дома со мной, но в картонной, блядь, коробке нет места для реквизита. Так же, как нет места для девушки.

Я глажу первую, которую нашёл, — зелёную машинку из Бушвика.

— Когда-нибудь ты отсюда выберешься, Эктор.

Если бы я был девушкой, мне бы понравился такой парень, как я, — и я краснею. Какая мудацкая мысль. Но несколько минут с Эмили Дикинсон заставляют меня чувствовать себя хорошим парнем, почти что идеальным бойфрендом. Девушка, которая просила огоньку, чем-то походила на Эмили Дикинсон, и я бегу наверх проверять почту.

Ничего.

Уже полночь, а я всё ещё не сплю. Всё ещё голоден. Завтра работать. Нужно существовать. Надо бы встать с пола, спуститься вниз и подремать на раскладушке. Она прямо здесь, в клетке. Не лучшая кровать, но хоть что-то. Я встаю. Голова кружится. Уже почти час ночи, и я не могу спуститься. Это колдовской час. После полуночи девушки делают то, чего не сделали бы днём, так что вполне возможно, что она мне ответила. Я проверяю почту.

Ничего.

Я засовываю диск Питера Фрэмптона в магнитолу. Это странно? Я странный? Иногда я так делаю. Подражаю людям. Я сказал той девушке, что она похожа на Кэролин Бессетт, потому что Ангус говорил, что его  девушка была похожа на Кэролин Бессетт. Со мной что-то не так, но что-то не так с любым, кто не спит в 3:12 ночи. Я снова проверяю Hotmail, и ещё раз, и ещё раз, и ночь сменяется днём. Мистер Муни врывается в помещение и смотрит на меня с отвращением, как само солнце.

— В задней комнате есть свежая футболка, Джозеф.

— Ага, я зачитался новым Кингом.

Он знает, что я вру. Он знает всё. Мистер Муни женат. Не то чтобы он так уж сильно любил супругу, но у него есть что-то, кто-то. Он говорит, что я изменился с тех пор, как у нас появился этот компьютер.

И он прав.

Я выключаю компьютер. Пошло оно всё. Хватит.

Надеваю свежую футболку. Новую чёрную “Hanes”, которая здесь только потому, что в последнее время я часто так делаю. Остаюсь в магазине, у компьютера, в разделе с объявлениями. Это, блядь, безумие. Та девушка на улице — как те девушки в метро. Я её не знаю.

Так почему я бьюсь головой о зеркало? Почему сжимаю кулаки? Почему не могу просто сказать «пошло оно» и отпустить? Почему мне хочется спать в тюрьме?

Это правда. В сентябре мистер Муни запер меня в клетке в наказание за то, что я отпустил девушку-воришку с подписанным экземпляром « Над пропастью во ржи ». Мне там понравилось. Я отлично спал. Выспался впервые за много лет. Когда я сказал ему, как хорошо мне там было, он повесил голову.

  Это потому, что мать тебя не любила.   Покойся с миром, Джозеф.

То, как он это сказал… Я не был уверен, выпустят ли меня оттуда живым.

Может, и не выпустили. Может, я мёртв.

Я плескаю холодной водой в лицо. Хватит, Джо, хватит.

Магазин открывается, и это хорошо. Я жив. Занят. Я не мёртв, и надежда на что-то между мной и неизвестной девушкой, которая попросила огоньку, тоже меня не убьёт. Я собираюсь измениться. Больше никаких “Упущенных возможностей”. Хватит. Я удаляю своё жалкое объявление, и мне становится легче. Компьютер вреден для меня — как и Крэйг, который никогда не отпускает. Реальный мир — это лёгкий бриз. Всё закрывается, и ты не можешь получить то, что хочешь. А “Крэйглист” всегда здесь. Это мать, которой у меня никогда не было, которая касается меня, проверяет, не голоден ли я, нет ли температуры. Муни прав. Иногда всё действительно так, блядь, просто. Мама меня не любила, и все эти  девушки, девушки, девушки  это знают, потому что у девушек есть третий глаз, лишняя дырка. Они не могут  меня любить, потому что знают: я не могу любить их.

Бедный Ангус никогда не завяжет с наркотой. Он может носить камни (сленговое название кусочков крэка. Крэк продают и курят в виде маленьких твёрдых «камушков»)  в кармане — для крэкового наркоши выхода нет, — а у меня ещё есть шанс на нормальную жизнь.

Компьютер — мой наркотик, и это не мобильный телефон, не зажигалка и не трубка.

Его не положишь в карман.

Я могу завязать — да, могу , — и я порываю с этим. Чистый и трезвый, впариваю  Люсинду Розенфельд женщине, которая разводится. Время обеденного перерыва, и так хорошо находиться среди людей. Я захожу в нормальную старую кофейню, такую, которая не закроется и не превратится в интернет-кафе . Открываю томик Буковски, но мужик за соседним столиком ворчит:

— Невероятно, а? Снимите номер, леди.

Он бесится, потому что женщина кормит грудью ребёнка. В лучшем обществе мне было бы можно дать ему пинка под яйца. В этом дерьмовом мире лучшее, что я могу сделать, — проигнорировать его. Меня, как ни странно, успокаивает вид матери, которая мучается с ребёнком, из-за того, что он никак не берёт грудь. Бедная женщина измотана, извиняется перед всеми, будто сделала что-то плохое. Придурок рядом вылетает за дверь— бьюсь об заклад, его мать тоже не любила, — а я остаюсь. Это как игра, бейсбол или хоккей, и наконец — гол! Малыш цепляется за грудь, и мать с облегчением вздыхает.