ТЫ ПЕРВАЯ
Для моей мамы, которая каждый день на протяжении всей жизни учила меня чему-то новому о человеческом духе и продолжит жить в моём сердце до конца моей.
Я люблю тебя, мама. Это, как и всё, что я пишу, я пишу для тебя.
1
Слева от меня стоит блондинка, застенчивая читательница в черепаховых очках, которая оторвала взгляд от страницы, когда я вошёл в вагон. Пол тряхнуло. Я споткнулся. Мог бы сесть рядом с ней, но не сел. Я в шести местах от неё, и мы единственные люди в этом поезде, во всей вселенной, коей является переполненный вагон нью-йоркского метро. Напряжение висит в воздухе.
Она уже не читает, и я могу представить жизнь с этой блондинкой. Утренний секс в миссионерской позе на удобном диване, который мы нашли на улице, рыжий ласковый кот, которого мы решим завести в одно из ленивых воскресений в Юнион-сквере, после долгого бранча, потому что такие вот мы люди — заводим котов и диваны.
Но тут мой Портной (отсылка к роману Филипа Рота «Случай Портного», эфремизм для члена) дёргается. Джей-Зи и Винс Нил тоже их замечали (отсылка к названием песен этих двух музыкантов) . Девушки, девушки, девушки.
Ещё одна зовёт, молча. Деловая лисица в костюме, с короткой стрижкой и тёмно-красными губами, прямо напротив. Она не заводит котов и никогда бы просто так не валялась на диванах. Она сама — кошка. Старше. Мудрее. Пошлее. Ни одной застенчивой косточки в её гибком, похотливом теле, и она что, хихикнула , когда я поправил штаны? Да. Хихикнула. Она притворно зевает и гладит шею, и больше на меня не смотрит. Следующий ход за мной. Сделаю ли я его? Может, именно это мне и нужно. Женщина-мартини, которая врежет мне по полной, заставит получить аттестат о среднем образовании, пойти на вечерние курсы и слепить из себя нечто удобоваримое.
«Апчхи!».
Это бешеное чихание, и вот возможность номер три, и эта девушка другая. Не такая нервная. Не такая доминирующая. Она стоит, в отличие от моих бывших — простите, дамы, нам было весело вместе, — и держит « Искупление » так, будто хочет, чтобы я понял: она сама зашла в книжный и купила своё « Искупление ». Я работаю в книжном, так что уже есть о чём поговорить. Пальто у неё слишком большое и слишком красное, и она, кажется, раздражена тем, что приходится отрываться от « Искупления », чтобы высморкаться, и да.
Вот она. Вот моя девушка.
Она не миссионерская мышка и не будет вынуждать меня «сделать что-то со своей жизнью». Она наверняка носит хлопковые трусики, но вдруг она комкает грязный платок и ахает — я знаю эту книгу, я знаю на каком она сейчас моменте,— и я понимаю, что не могу. Не могу быть с кем-то, кто такой же, как я.
Мне ещё рано искуплять вину. Мне семнадцать. Я только начал жить.
А вот эта, чуть дальше… Эта, блядь, живёт на полную катушку . 14:12, а она явно, очевидно пьяна. Заплетающиеся ноги в юбке, которую надела ещё вчера. Жуёт круассан с ветчиной и сыром так, что сразу ясно: она бы сожрала и моего Портного.
Она смотрит на меня. Машет. Какого хрена , и я утыкаюсь взглядом в сумку. Встать? Заговорить? Что сказать?
Уже неважно. Неважно. Она облизывает пальцы, которые только что держались за поручень, комкает фольгу и бросает на пол, будто мы тут все не в одной лодке, будто мусорить, блядь, не запрещено . Ветчина с сыром, моё почтение, и мистер Муни прав.
У девушек действительно есть шестое чувство, спрятанное в той лишней дырке между ног.
Она почувствовала, что я теряю интерес. Поэтому наклоняется и поднимает фольгу.
Слишком мало и слишком поздно, и я замечаю рецепт в её сумке. Она зажмуривается. Боль. Я туда не сунусь. Грустную девушку счастливой не сделаешь, а я слишком молод, чтобы умереть, пытаясь.
«Семьдесят вторая и Колумбус!»
Вот оно. Последний шанс что-то сделать. Я замираю. Я делаю так на протяжении целого дня, каждый день. Уговариваю себя и разубеждаю, и что же со мной, блин, не так? Я не знаю этих девушек, они не знают меня, и всё заканчивается. Поезд замедляется — прямой плевок в моё тупое сердце, ускоряющее свой бег.
Я встаю. Восемь глаз и четыре дырки на выбор. Выбирай, Джо, выбирай.
Но всё предсказуемо. Я предсказуем. Я не встречаюсь взглядами. Просто поднимаюсь по сраной лестнице на улицу и
—Не спи, засранец!
Я поднимаю руку и машу справедливо негодующему старому таксисту.
— Извините!
В последнее время я никудышный нью-йоркер. Я сам не свой с тех пор, как случилось 11 сентября, но, впрочем, кто остался тем же?
Моя встреча назначена на три, так что я захожу в интернет-кафе и выбираю компьютер в дальнем углу. Странно приходить сюда, а не в книжный, пихать карту банкомата в слот, как наркоман, которому нужна доза, пока машина обдирает меня до нитки. Это должно быть бесплатно, правда, и я делаю то же самое, что делаю весь день, всю ночь.
Захожу, блядь, на Крэйглист (известный сайт объявлений) .
«Привет, приятель».
Крэйг (создатель сайта) не здоровается в ответ. Я даже не уверен, существует ли он на самом деле и есть ли у него фамилия. Но все равно благослови его Бог, блин. Раньше мир был чёрной дырой. Ты видишь девушку, что-то чувствуешь, пугаешься и знаешь, что больше никогда её не увидишь. А теперь у нас есть это волшебное место — “Упущенные возможности”. Я сегодня уже семнадцать раз влюбился у себя в голове, и есть шанс, что одна из этих милых леди тоже не может выкинуть меня из своих мыслей.
Страница загружается и…
Нет.
Я уже должен был привыкнуть к отказам, но Эмили Дикинсон выразилась лучше всех: «Надежда — это чудо в перьях». Ещё рано. Может, одна из них поймёт, что заслуживает любви симпатичного парня с сумкой из книжного, потому что мы все заслуживаем любви.
Ну, не все . Точно не Ангус, блядь, Каплан.
Конечно же он живёт в пентхаусе на Аппер-Вест-Сайд. В таком, который охраняют бездушные, хмурые каменные горгульи. Ангус и есть горгулья. Наркоман, которому всё в этом мире сходит с рук, потому что он может позволить себе элитную наркоманскую берлогу. Книголюб, который сжигает книги в камине. Это совершенно неправильно, но как говорит мистер Муни: это капитализм , Джозеф . Я несу Ангусу подписанное первое издание « Прощай, Коламбус ». Я мог бы сделать что-то, чтобы спасти жизнь этой книги. Зашвырнуть Ангуса в камин. Избавить мир от его присутствия.
Но это как с девушками в метро. Всё в моей ебучей голове, фантазии в блокноте, а крайняя плоть остаётся нетронутой. Пан или пропал. Я пропадаю. Я ничего не делаю. Я только думаю о том, чтобы на что-то решиться. А весь смысл в том, чтобы жить здесь и сейчас. Делать что-то. Быть кем-то. Трахнуть кого-то. Выбрать жизнь и прожить её, иначе так и сдохнешь, сидя у себя в голове.
Я нажимаю на его звонок.
— Да?
— Эй, Ангус. Это Джо.
— Кто?
— Джо из книжного.
— Я не знаю никакого Джо.
ВСЕ ЗНАЮТ ДЖО.
— Ангус, у меня твой Филип Рот.
Он смеётся. Я уже слышу. Щелчок зажигалки “Bic”. Я почти чувствую запах. Настоящий крэк. Он кашляет, рыгает и вздыхает.
— Поднимайся, Джимбо.
Горгульи кусают меня за ноги, и мне не нравится, как я выгляжу в зеркале в холле. Голова слишком большая для тела, или тело слишком маленькое для головы. Я в лифте, пытаюсь не плакать, и больше так не могу. Мягкотелый. Одинокий. Собираю пишущие машинки и живу в комнате четыре на десять с картонными стенами. Ага, меня наебали. Эти студенты из NYU, Чад и Хаузер, дали объявление о дешёвой комнате «в поселке». По телефону они казались нормальными, я и согласился, не глядя. Оказалось, что под «поселком» они имели в виду “Stuyvesant Town ” — бетонный мини-город на восточной окраине. У меня нет окна, и я сплю в «переделанной капсуле», которую эти Тупой и Ещё Тупее соорудили из картона и скотча. Я просто переехал из одного Стай (это сокращение от Stuyvesant Town (Стайвесант-Таун), большой жилой массив в восточной части Манхэттена) в другой. Никакой приватности. Накидка стыда, которую я, блядь, не могу стряхнуть. Дома джинсы сидят нормально, а здесь я их всё время одёргиваю. Ничего не сидит как надо. Я не касался девушки столетиями. Дрочу в душе, на диване, который мне не принадлежит, в подвале книжного. Тупой и Ещё Тупее совершили небольшую ошибку, но, может, я — самый тупой из них. Я кинул свою судьбу в руки Крэйга, не глядя, блядь. Кто так делает?
