— Джимбо!
— Я Джо.
Даже для Ангуса это уже слишком. На нём красно-синий шёлковый халат, а пояс — чёрный. К волоскам на груди у левого соска прилип комок жвачки, а я не должен видеть его сосок. Неужели это единственный сосок, на который я могу пялиться неделями подряд.
Он смеётся.
— О, не переживай из-за моего глаза, Джерри. Просто лопнул сосуд. Проходи.
Я даже не заметил что там с его глазом, потому что стараюсь на него не смотреть.
Темнота этого пентхауса. Долгий путь по коридору — тропинка из септических крошек, треснувшие, блядь, трубки из-под крэка и блевотина, и это что, моча? Это моча. А вот мягкая игрушка для собаки — а у Ангуса нет собаки — и мне хочется бежать. Сбежать. Начать жить.
Он раскачивается взад-вперёд на своих волосатых ступнях.
— Слышишь?
— Питер Фрэмптон, да?
— О да, Джейк. Вот мой парень.
И мы снова идём по коридору мимо холла — ещё трубки и пакетик кокса, — а Ангус вытаскивает из кармана банку “Heineken” и кидает её мне. Я ловлю, но это что-то новенькое. Обычно он так не делает.
— Спасибо, Ангус.
— Выпей.
— Она уже открыта.
— Ой, расслабься, Джимбо, я здоров. Не подхватишь заразу.
Я не делаю ни глотка «Хайни», а он хватает свою сраную трубку.
— Ты просто не поверишь, Джек.
Люди, которые сначала продают тебе историю, а потом её рассказывают, страдают от аллергии к правде. Я сжимаю банку «Хайни».
— Что случилось? И, Ангус, я сегодня не могу задержаться надолго.
Он скручивает косяк, закатывает глаза, делает звук погромче и я отключаюсь. Он и Питер Фрэмптон. Я уже одиннадцать месяцев ношу книги этому наследнику крэковой империи. Он живёт здесь со своим мягким, как масло, диваном в утопленной гостиной (так называют гостиную, пол которой специально сделан ниже уровня остальной квартиры (обычно на 1–3 ступеньки)) , сидит и тушит сигареты прямо о собственный, блядь, ковёр. У него тот самый вид из окна, о котором все мечтают — Центральный парк у него как живая картина, — но я никогда его отсюда не видел, потому что он никогда не открывает плотные шторы. Куда ни глянь — книги. Редкие книги. Особые книги. С автографами. Все они поруганы и изуродованы Ангусом и его крэковыми дружками. Они в крови и порваны. В остатках кокаина.
Ангус движется. Топает, курит и орёт. Камин горит. Утопленная гостиная тонет, и я тону вместе с ней. Кайфую от пассивного курения.
— Ладно, — говорит он. — Давай мне эту чёртову… Ты еврей? Неважно.
Я уже должен был привыкнуть. Ангус Каплан — богатый человек. Богатые делают и говорят что хотят. В прошлый раз он рассказывал, что его шлюховатая мать крутила роман с Филипом Ротом, что Рот — его биологический, блядь, отец. Ну конечно, ага. И не дай бог мне закончить как он — врать себе и всему обслуживающему персоналу, о том, откуда я родом. По спине бегут мурашки, но чудо в перьях сильнее. Я каждый раз хочу, чтобы Ангус изменился. Повзрослел. Сделал правильный выбор.
Увы, нет. Я достаю Филипа Рота из сумки. Покойся с миром, « Прощай, Коламбус ».
— У тебя есть для меня чек, Ангус?
Он распахивает халат, и я закрываю глаза — Не смотри на свет, Кэрол Энн , — но потом слышу щелчок. Резинка щелкает по коже, и да, мужик в стрингах. Чек был в этих стрингах, и вот он уже у меня в руках. А от ДНК с лобковых волос можно подхватить герпес?
— Пей, Джерри. — Он плюёт на «Колумбус», и я больше не могу быть таким тряпкой. Думай, Джо, думай.
— Знаешь, Ангус, если ты правда хочешь насолить Филипу Роту, мог бы оставить книгу себе. Заработаешь кучу денег, когда он умрёт.
Он плюёт уже на пол, а не на Рота. Я сделал это? Я спас своего литературного героя?
— Ого, — говорит он. — Вы, евреи, правда стоите друг за друга, да?
Мистер Муни прав. Даже маленькая надежда может натворить кучу бед.
И он снова говорит, а выхода нет. Он в сотый раз рассказывает свою, так называемую, печальную историю: когда-то он был подающим надежды молодым автором, таким талантливым, что бросил MFA в Колумбии, потому что зачем ему учеба? Он был гением. Писал роман, конечно же. Хороший, Джерри. Эдакое произведение Фолкнера от незаконнорожденного сына Рота. Рабочее название — « Двадцать седьмой город », но потом появился некий Джонатан Франзен со своим дебютным романом.
« Двадцать седьмой город ».
Звучит как ложь, а значит, может быть правдой — жизнь вообще абсурдна, — но всё логично. Если ты не живёшь свою жизнь, если сдаёшься или замираешь, то заканчиваешь как этот несчастный ублюдок. Лежишь на спине и подтираешься Филипом Ротом.
Я делаю то же, что и всегда. Прошу его держаться.
— Знаешь, Ангус, ещё не поздно. Ты можешь дописать свою книгу. Придумать другое название.
Он фыркает.
— Забей, парниша.
Я забиваю. А он в награду швыряет книгу в камин, будто одну из своих сраных сигарет, и снова поднимается. На ноги и сразу в бой.
— Ты не понимаешь, Джерри. Когда у тебя крадут название, славу и молодость… Другое название уже не найдёшь . Всё кончено. Видишь ли, всё связано. Я потерял книгу. Я потерял девушку.
Ну вот, опять.
— Мужчина не может просто пережить нечто такое, как Келли Демон. — На самом деле её фамилия Деймон, и она не «такое». Она женщина. — Она была той самой. Точная копия Кэролин Бессетт. Её я тоже знал… Кэролин. Видишь ли, она согласилась на Джон-Джона, когда я с ней порвал… Мы все общались в Брауне (Брауновский университет) .
— Конечно, Ангус, конечно.
— Первый роман не перепишешь, и девушку вроде Келли никем не заменишь. Она бросила модельный бизнес ради юридического, Джимбо. Вот так.
— Вот это да, — говорю я так, будто эта выдуманная история для меня в новинку. Удивительно, как жизнь умеет ебать людей. Ангус — озлобленный крэковый наркоша, а изгоем и уродом чувствую себя я. Вокруг меня нет никаких бессеттоподобных стройных демониц, нет великого дела, которое я начал и не закончил. Он шарит по CD-плееру, « Frampton Comes Alive », и Ангус срывает с себя халат.
— Я тебе рассказывал, как убил мать?
Да.
— Серьёзно?
— О да, — говорит он. — Она лежала в больнице. Низкий уровень натрия. Я дал ей стакан воды. Через десять секунд…
Он падает на мягкий, как масло, диван и плачет словно маленький мальчик, как мальчик, который случайно убил свою мамочку. Вот в такие моменты невозможно по-настоящему ненавидеть людей. Где-то внутри него всё-таки есть нечто человеческое, и я рад, что не зашвырнул его в камин.
— Приятель, — начинаю я. — Не сдавайся. Я себе то же самое говорю, понимаешь? «Надежда — чудо в перьях».
Он трёт щёки. Те самые знаменитые врата ада, которые горят без остановки, находятся не в Туркменистане. Они здесь — у него на коже, в порах.
— Джимми, — говорит он. — То, что ты сейчас сказал…
— Это цитата Эмили Дикинсон.
Он перекатывается на спину.
— Херня, — говорит он. — Это моя цитата.
—---------------------------------------------------------------------------------------------
Оказавшись на улице я дышу так, будто от этого зависит жизнь. Выдох — крэк, вдох — смог.
— Извините.
Это девушка. Красивая.
Мой Портной оживает. Чудо в перьях снова здесь, но, может, я немного под кайфом от крэка. Я моргаю. Думаю. Просто будь, блядь, нормальным человеком, идиот .
— Я?
Она смеётся. Каштановые волосы. Карие глаза. Ямочки?
— У вас огоньку не найдётся?
Всегда странно, когда они так делают — когда разговаривают со мной как с настоящим человеком. В этом вся проблема.
Мне проще в метро, где нельзя говорить с девушками, девушками, девушками , и они не могут говорить с тобой.
Я изучаю её лицо. Да. У неё есть ямочки.
— Я могу купить вам зажигалку в газетном киоске.
Чудо в перьях умирает. Так не делают, идиот. Не предлагают купить девушке зажигалку. Она сразу отстраняется.
