Дома я беру « Милые кости » и касаюсь страницы, на которой ты загнула уголок. Маленькая преступница. Никакой концентрации внимания. Кто загибает уголок на третьей странице грёбаной книги?! Зачем только я тебя люблю?
Я топаю вниз по лестнице и кладу книгу на крыльцо. Через несколько минут женщина в узких джинсах наклоняется.
— Вы это отдаете?
— Ага.
— Ну привет, вселенная, и спасибо!
Что-то сдвигается, Вэйл. Мой Портной дёргается. Болит, но уже не так сильно. Ты это видела? Ты это почувствовала? « Милые кости » пролежали на моей тумбочке четыре грёбаных года, а теперь исчезли. Как будто их здесь никогда и не было, черт побери, Вэйл. Хватай вещи и двигай дальше. Дик, кто бы мог подумать, снова приходит на помощь, и, думаю, на этом с нами покончено.
Думаю, это финал.
И это нормально. Прошло немало времени с тех пор, как я в последний раз отдавал кому-то книгу, и я позабыл этот кайф от умения отпускать. Некоторые книги остаются с тобой на всю жизнь. Другие созданы для того, чтобы влететь в одно ухо и вылететь из другого. Иногда ты доходишь до последней страницы, бросаешь книгу на крыльце для кого-то другого и больше никогда о ней не вспоминаешь. Я любил « Милые кости ». Но мне не нужно владеть ими.
Пара дней спустя — и я действительно скучаю по тебе чуть меньше. Я больше тебе не пишу. Ты пыталась полюбить меня, но потерпела неудачу — точно так же, как сюжеты некоторых книг разваливаются на последних главах, и это была ты, да?
Пицца на обед. За стойкой у компьютера. Больше никакого “AOL Instant Messenger” и больше никаких писем мёртвой девушке, которая не может ответить. Теперь я всё понял. Компьютер — это стриптиз-клуб, который никогда не закрывается, вечно искушающий, но я счастливчик, Вэйл, я знаю, что повторяюсь, как заезженная пластинка, но мне нужно сосредоточиться на позитиве, верно?
По крайней мере, меня нет и никогда не будет в этом грёбаном “ MySpace ”.
Моя смена заканчивается, я выхожу на улицу, а на грязном тротуаре валяется неоново-розовый лифчик. Сегодня вечером выступает группа Martyr, и их вокалист посылает воздушный поцелуй всему городу. Меня охватывает паника. Ещё не время. Боль всё ещё то накатывает, то отступает. По правде говоря, я думаю, что доверился не тому врачу, и на самом деле не верю, что когда-нибудь исцелюсь. Я боюсь, что любая женщина, пускающая «Pop Rock» по моим венам, меня убьет, но жизнь — это сюрприз, штука с перьями, и...
И что вы думаете? Ещё один первый раз. Кровь снова бурлит во мне, и наконец-то больше никакой боли.
Я борюсь с улыбкой и спускаюсь по ступенькам к метро. Жизнь порой несется с бешеной скоростью. Как удар под дых в темноте склада. Теперь, когда я исцелился, я вижу вещи такими, какие они есть, какими они были. И, честно говоря... я чувствую себя немного виноватым. Я преследовал тебя, цеплялся к тебе. Всё теперь по-другому, и это вне моего контроля. Ты мне больше не нужна, и я знаю, что с каждым днем буду говорить с тобой всё реже. Это немного грустно, до невыносимости мило . Но такова природа всех зверей, всех этих штук с перьями, и я чувствую это каждой косточкой. Правда всплывает на поверхность; вагон метро подрагивает.
Жетоны в заднем кармане давят. Пора.
Ты была моей первой любовью, но это не в счёт, не по-настоящему. Я был твоим ребёнком. Вы с Диком были не идеальны. Ты врала мне и порой обижала меня. Но, как и все родители, вы делали всё, что могли. Первая любовь — штука заведомо опасная, и да, ты запала на негодяя, на парня, который отказался падать вместе с тобой, ради тебя. Так бывает, Вэйл. Люди сходятся, но у них ничего не получается, поэтому у них появляется ребёнок. Это были вы с Диком. И это был я. Твой наивный первый и единственный сын. Я могу до конца жизни гореть от стыда или отпустить ситуацию. Двигаться дальше. Оставить всё позади.
Поезд замедляет ход, и двери вот-вот откроются. Очень вовремя.
Я не спешу. Мне нужна минута, чтобы подготовиться, остановиться и вдохнуть запах хот-догов. Я не борюсь с радостью. Если подумать, это счастливый конец для любой первой любви, для любой семьи. Все родители хотят уйти первыми — во всяком случае, все хорошие родители. Ты надеялась, что тебе повезёт увидеть, как я выпорхну из гнезда и устремлюсь в неизвестность. Но такова жизнь, такова любовь. Это риск, на который идут все беременные, сбитые с толку матери, когда уступают не тому мужчине — мудаку с блуждающим взглядом, который стоит, курит сигару и разглядывает медсестру, пока его женщина с криками бьётся в схватках. Я знаю. Я не могу оставаться зацикленным на тебе и при этом стать хорошим партнером для другой женщины. Жизнь слишком коротка, слишком насыщена событиями. Ты умерла ради меня, а я убил ради тебя. И мой долг как твоего сына — пережить тебя, найти кого-то, кого я полюблю, и сделать всё правильно. Тебе не о чем беспокоиться. Я не повторю ошибок моих непутёвых, слишком человечных родителей. Я многому у тебя научился и не собираюсь устраивать передозировку или прыгать под автобус в своём юном, но уже зрелом двадцатипятилетнем возрасте. Я знаю, что ты желаешь мне лучшего, и я обещаю сделать то единственное, что тебе так и не удалось.
Я закрою урну с прахом и никогда не оглянусь назад.
Я сделал это, Вэйл. Я на берегу Ист-Ривер. Лезу в карман за жетонами. Жду, пока в душе что-то шевельнётся, но именно тогда я и понимаю, что изменился. Вырос.
Я не плачу. Меня не трясёт. Я просто швыряю эти фальшивые грёбаные жетоны в реку. И всё.
Я заключил сделку и буду соблюдать контракт. Я не стану говорить с тобой, когда мне будет тоскливо, и не стану думать о тебе, когда мне будет одиноко. Это будет непросто, особенно сначала, но каждый шаг в сторону Бруклина — это шаг в правильном направлении. Я больше не тот человек, кем был раньше; у меня даже Портной уже другой. И говорить о тебе с самим собой или с следующей девушкой, которую я встречу, было бы ошибкой.
В конце концов, именно так ты нас и погубила. Ты… Нет. Никаких больше «ты».
Автобус сильно меня ударил, но не убил. Я молод, силён. Всё ещё открыт для новых предложений. И мои «родители» действительно погибли не зря. Когда я вернусь туда, в реальный мир, я буду умнее. Я сделаю себе очки с рентгеновским зрением, чтобы видеть то, что мне нужно видеть, — то, что молодая девушка, входящая в свою силу, не захочет мне показывать. Самые важные вещи. Её тайную жизнь… её маленькие переписки.
Но тут на тротуаре попадается трещина. А что, если я больше никогда не полюблю? Что, если ты… Нет. Я больше не произношу твоё имя. Больше никогда.
Говорят, первую любовь не забывают. Но ещё говорят: «Никогда не говори „никогда“». Я выбираю стереть тебя с жесткого диска в своей голове. Я выбираю прекратить разговаривать с собой о тебе, о нас. Лучше освободить место для хороших вещей.
Это как с моей старой тётей Мисти. Я видел её всего один раз, когда мама возила меня в дом престарелых, где она жила. Она чавкала фруктовым льдом на палочке. Красный сок повсюду, красный язык, белая ночная рубашка. Она облизала пальцы и бросила съеденную палочку на пол. У неё никогда не было детей. Она сама была как ребёнок.
