Странно ли, что всё это кажется немного крутым?

Я не псих. Мне жаль этого парня. Но как можно наблюдать, как кто-то ведёт себя так, будто жизнь — это сущий пустяк, и не  готовиться к тому, что он умрёт? И давайте начистоту. Мир большой. Дик успел везде побывать. Он был популярен. У него было полно шансов, и он был знаком с кучей девушек. И вот он я, Вэйл. Я последний человек, который видел его живым. Единственный человек, который видел, как он умирает.

Я — дерево в лесу.

И это нормально, что я не чувствую вины. Я обычный парень. Он воспользовался мной. Он воспользовался тобой. Что говорят о мужчинах, которые издеваются над женщинами и детьми? Говорят, что это грех, потому что мы — важны. На нас держится мир.  Дик пытался нас зарезать. И какая потеря. Он растратил свои последние минуты на этой планете на то, чтобы умолять о трубке с крэком. Я был единственным настоящим другом, который у него когда-либо был, тем, кто достаточно заботился о нём, чтобы указать на истину, сказать правду. Я знаю, что тратил время впустую, но таков уж я. Я хочу верить, что в каждом мудаке похоронен хороший человек. Я хочу дать каждому Горди Лашансу  (главный герой повести Стивена Кинга «Тело»)  шанс. Но теперь, похоже, я осознал кое-что новое.

Иногда мудак — это просто мудак. Горди — вымысел. Дик — реален. И мир и так достаточно жёсток, верно? Благодаря мне, в нём стало на одного мудака меньше. Благодаря мне, ты свободна, и, может быть, просто может быть… Ну давай признаем. Я убил его ради тебя. Это романтично. Это классика. Теперь я принадлежу тебе. Спорю, ты тоже это чувствуешь. Перемены витают в воздухе. Он ушёл, а я всё ещё здесь, и, может, в мире без этого одичавшего пса…

Сначала самое важное. Мне нужно вытащить его отсюда. Говори что хочешь о мистере Муни, но он тот тип, которому можно позвонить, когда ты в беде.

— Алло.

— Здрасьте, мистер Муни. Это я.

Может, единственный человек в моём мире, который знает, что значит быть мной.

— Ну привет. Ты попал в беду, Джозеф?

Да.

— Нет, но мне вроде как нужно одолжить вашу машину.

— Это твой не слишком тонкий намек, что хочешь вернуться на работу?

Я не знаю, как на это ответить, и слышу Марту на фоне, Марту, готовящую мясной рулет.

— Скажи нашему мальчику, что мы по нему скучаем!

Муни на моей стороне. Он не наказывает меня за то, что я бросил его в подвешенном состоянии, пропав с работы. Я оставляю Дика в морозильнике и тащусь на Лонг-Айленд. Ключи от бежевого “зверя” Муни там, где он сказал — на левой передней шине, а на пассажирском сидении стоит пластиковый контейнер с мясным рулетом. На этот раз без плесени. Меня любят.

Вождение — это не моё, особенно в таких обстоятельствах. Ты мне звонишь, Дик мёртв, а солнце всё не хочет, блядь, садиться. Я беру трубку. Надо казаться нормальным. Крутой кот.

— Вэйл, извини, я сейчас занят.

— Ты с Диком и его идеальной десяткой?

Дик мёртв. И когда речь идёт о людях, то про идеал можно забыть.

— Не, он меня кинул. Я собираюсь встретиться с Джереми.

— Ох, неужели что-то случилось с идеальной юристкой? Почему Дик тебя кинул?

Неуместная тоска в твоём голосе, мудаки, которые меня подрезают. Нам нужна победа.

— Мне показалось, они либо ругаются, либо собираются пожениться, но серьёзно, Вэйл, Джереми меня ждёт.

— Извини, что я странно себя вела сегодня. Иногда я просто… не знаю, что со мной не так.

Я знаю, что с тобой не так, Вэйл. И я это исправил.

— Всё нормально. Не переживай. У нас полно времени, чтобы во всём разобраться, но прямо сейчас…

— Ты хороший друг, Кьюсак.

Твои последние слова стали именно тем маленьким толчком, который мне был необходим, Вэйл, и да. Я гребаный святоша. Удачливый святоша. Склад по-прежнему похож на город-призрак. Никто не нашёл Дика в морозилке. Он тяжёлый, но я сильный, и мне удаётся запихнуть его в багажник «Бьюика» Муни. И хорошо, что некоторые места никогда не приводят в порядок, будто город знает, что миру всегда будут нужны тёмные углы вроде этого, места, где можно спрятать мудака в багажник машины. Никаких камер. Даже нет бродяг или детей. Я в пути, направляюсь к пляжу — Дик любил воду — и Лонг-Айленд приятен в этот час, когда это ни зима, ни весна, ни лето, а какая-то мешанина из всех трёх времен года.

Никаких птиц, щебечущих или глазеющих на меня. Никаких орнитологов.  Я в безопасности.

Я и забыл, как сильно мне нравится вода. Приятно припарковать «Бьюик» здесь. Выключить фары и побыть наедине с Матерью-природой. Мне она нравится, Вэйл. Она справедлива. Безразлична ко всем людям, в отличие от  настоящих матерей на этой ёбаной планете.

Эта песня Джона Прайна в магнитоле Муни.  Ты хочешь, чтобы я нашёл то, что у меня уже было.  Некоторые люди получают слишком много любви слишком рано, и можно любить кого-то слишком сильно, слишком жестко. Мне повезло, что это не я, и я вспоминаю, что Дик говорил о своей матери. Интересно, когда она поймёт, что ошиблась, пожалеет ли она, что внушала ему, будто ни одна девушка его не достойна. Никто не в силах превозмочь закон Матери-природы — что поднято, то должно упасть — и я размышляю, готовила ли миссис Палмер мясной рулет для сына, и водил ли его отец на какой-нибудь пирс вроде этого, чтобы ловить рыбу и говорить о птицах и пчёлах.

Какая напрасная потеря времени, если да, и я открываю багажник.

— Как дела, Д.? Готов поплавать?

Я поднимаю его — он тяжёлый — и опускаю — он мёртв. Мышцы напряжены. Пульсируют. Но я могу это сделать. Я прокачался в «Crunch», когда собрался быть качком, но важнее то, что я должен сделать это ради тебя. Ты заслуживаешь свободы, а он никогда бы тебя не отпустил. Его больше нет, и я тащу это — тело это вещь, не он , не она , это оно  — и слушаю, как волны бьются о сваи. Дик был безрассудным абьюзером. Одним из тех самоуверенных псевдо-творцов, которые заявляются в такие места, чтобы кайфануть и «подумать» обо всех фильмах, которые никогда не снимут.

Мать-природа посылает несколько градин, которые отскакивают от того, что раньше было его лицом. Да, начинается дождь. Ледяной. Холодный. Молния, за ней гром, и меня ударит током? Убьёт? Безопасно ли находиться на пирсе с одним высоким фонарём? Впервые я жалею, что компьютер не помещается в карман, чтобы спросить у “Jeeves” (старый поисковик) , в безопасности ли я. Волоски на руках щекочут. Они пытаются мне что-то сказать?

Кто-нибудь смотрит? Кто-нибудь меня видит?

Нет. Я один. Мне нравится быть в одиночестве. В детстве я часто практиковался, просыпаясь на своём матрасе в предрассветные часы. Мне никогда не требовалось включать свет. Я просто чувствовал это — отсутствие других сердец, бьющихся за закрытыми дверями.

Я бросаю ноутбук Дика в море. Я не слышу, как он падает, из-за ветра. Дальше телефон. А потом я бросаю параферналию. Что-то попадает в воду, что-то нет. Это слово никогда не имело для меня смысла. Параферналия.  Звучит весело, в отличие от всего происходящего тут.