Он смеётся. Я нет. Он уже не мальчик, ещё не мужчина , и я чувствую себя старше его, мудрее. Как Бритни в конце «Перекрёстков». Он лает:

— Дай мне крэка.

Две затяжки крэка.  Я набиваю ему бонг.

— И тебе так повезло, Дик. Тебе так, блядь, повезло, что она держится за тебя, а ты… Ты знаешь, что я бы сделал ради того, чтобы она так любила меня? Ты понимаешь, что я на самом деле… Я был абсолютно серьёзен, когда говорил с тобой о своих чувствах. А она была твоей, ты мог бы заполучить её прямо сейчас, и я не тот парень, который будет винить её. Я не тот парень, который твердит: «Не доставайся же ты никому». Я не какой-то ёбаный псих и никогда не стал бы вредить ей с твоей помощью, и… Ты не можешь просто хорошо с ней обращаться?

Он облизывает трубку от бонга, и я дрожу. На краю обрыва. Меня никто не толкал. Я сползаю с горы, и пальцы стёрты в кровь. Я действительно верю в то, что сказал. Я позволил бы ему остаться с тобой, а тебе — с ним, и это и есть любовь? Ты важнее меня. Он важнее меня. Вы все спокойно стоите выше, пока я хватаюсь за падающие камни и вцепляюсь в них изо всех сил?

Теперь я понимаю. У него случится момент прозрения, и я выпущу его отсюда, и вы двое будете делать детей и тыкать мне ими в лицо, а мне придётся переехать в старый Гонолулу, Сан-Франциско или Ашта-ёбаную-булу.

— Вау, — произносит он. — Не могу поверить, что я попусту тратил свою ёбаную жизнь.

Вот оно; он хочет тебя. Я тебя потеряю, правда потеряю.

— Окей.

— В жопу кокаин, Голдберг. Дай мне крэка.

Я не могу этого сделать, Вэйл. Я не могу провести остаток жизни, зная, что это я вернул к жизни этот мёртвый фантомный член и позволил ему обвести тебя вокруг пальца. Я не могу позволить тебе томиться  без любви, в клетке, пока вы с Диком повторяете мыльную оперу из жизни ваших жалких садомазохистских родителей. Если ты любишь женщину, а дикий пёс укусил её и рвётся довершить начатое, если она онемела от боли и не замечает крови, стекающей по ноге, тогда ты совершаешь невозможное.

Ты не отпускаешь пса. Ты тащишь его в лес и пристреливаешь.

Мистер Муни говорит, что читатели ненавидят книги, где убивают собак, но Дик на самом деле не чёртова собака. Собаки милые, даже бездомные, которые не должны на нас полагаться, но все равно доверяют нам. Только мужчина может быть настолько отбитым и жестоким, и я надеюсь, что все хуи попадут в Ад, так же как все собаки попадают в Рай.

Я засовываю его реквизит для вечеринки в карман брюк. Я поджигаю крэк. Я знаю его пределы; мне не нужен пистолет. Я смотрю, как он белеет. Не знал, что глазные яблоки могут потеть. Я вижу след на его шее. Он был прав! Синее и красное. Это тот камень (сленг, камень = крэк) , который никакая бумага не прикроет. Это тот удар, который прикончит его и спасет тебя, и на его лице агония. Дым змеится по его лёгким, стягивая их всё туже. Его глаза вылезают из орбит. Пузыри в небе над школьным двором. Я не могу их поймать, не могу на них смотреть. Он из тех мудаков, которые, наверное, попадут в Ад и будут плакаться всем мёртвым хорошеньким девушкам о своём трагическом самоубийстве в двадцать пять. Так поступают лжецы. Сначала они лгут себе, чтобы потренироваться и потом убедительно лгать другим. Я наклоняюсь над его телом — теперь это тело, он уходит, уходит, ушёл — и я знаю правду. Я осознаю её, когда достаю его кошелёк из заднего кармана.

Ричард Арнольд Палмер не умер от передозировки и это не было ёбаным несчастным случаем. Я убил его. Я разбил его мудацкое сердце.

И я сделал это ради тебя.

Тихо. Я ожидал чего-то драматичного. Я думал, мир взорвётся или что-то в этом роде. И это глупо, да? Люди умирают каждый день. Я жду, что почувствую тяжесть или ожесточение. Я должен стать другим человеком. Так ведь это работает? Солдат никогда не бывает прежним после первого убийства. Но я, наверное, другой.

Я чувствую себя… точно так же.

Я проверял его, спасал тебя, но теперь, когда его нет, я могу признаться. Я сделал это и для себя, Вэйл. Я хотел узнать глубину своей преданности. Убил бы, чтобы оказаться на его месте, если бы пришлось погибнуть… если бы для того, чтобы быть любимым тобой надо было бы умереть  на этом складе? Потерять будущее, жизнь? Умер бы я, если бы это заставило тебя влюбиться в меня? Я стою над его мёртвым телом и чувствую уверенность насчет двух вещей. Первое: был только один способ узнать наверняка. Второе: ответ — да, Вэйл.

Да, блядь, умер бы.

38

Жизнь продолжается, и мы собираем осколки, и ты знаешь, что я скажу. Я теперь убийца — ёбаный ужас — но ничего такого уж важного  не происходит. В этом счастье быть читателем. Мы, книжные черви, скажем вам, что всегда возвращаемся к своим романам, к своим бумажным книгам, потому что книга — это друг. Свет во тьме. Как читатель, который знает, что лучшая работа, на которую мы, как вид, способны, — это работа, которая переживает нас, то есть истории, которые мы рассказываем, чтобы другие могли их прочитать и почувствовать себя понятыми. Узнанными. Та книга, о которой я думаю сейчас, устраиваясь поудобнее рядом с трупом, впервые в жизни, — « Тело » Стивена Кинга. Вы знаете сюжет: потерянные мальчики, держащиеся друг за друга, отправляются на поиски мертвого тела. Эта книга изменила мой взгляд на людей.

Я ходил в школу и смотрел на Остальных  совершенно по-новому, на всех этих потенциальных приятелей. Я выставлял себя напоказ, пытался найти команду, собрать группу. Покойник в морозильнике — отличный пример того, почему я так и не нашёл свою команду. Правда в том, Вэйл, что большинство парней такие, как Ричард Арнольд Палмер.

Большинство парней — мудаки.

И почему Мать-природа потратила эти густые ресницы на Дика? Я выдёргиваю одну. Щёлк . Впервые для меня, Вэйл. Столько первых раз, что я не успеваю. Моё первое убийство. Мой первый труп. Это честь, если подумать. Из-за меня в этом городе стало на одного мудака меньше. У него был шанс. Будь я в морозильнике, с каким-то храбрым одиноким парнишкой, стоящим надо мной, ну, чёрт. Кто нюхает кокс в такой момент? Кто пробует ёбаный крэк , когда пытается выжить? Когда любовь всей их жизни где-то там ждёт, тоскует?

Хотел бы я написать некролог. Ричард Арнольд Палмер (неудивительно, что он был алкоголиком) провёл свою очаровательную жизнь, издеваясь над женщинами, делая их неспособными к любви. Он предлагал несколько сотен посредственных кинопроектов нескольким сотням безымянных продюсеров. Ему не нравилось, когда его отвергали. Вместо того чтобы отказаться от кошмара, когда он понял, что его мечта никогда не сбудется, он вымещал своё разочарование на женщинах. Его любили, но он не отвечал взаимностью. Ричард Арнольд Палмер умер от рук хорошего человека, который останется анонимным, человека, который дал «Дику» время, чтобы исцелиться, признать свои ошибки и высказать свою правду. Можно сказать, что Ричард Арнольд Палмер умер из-за разбитого зеркала. Он не мог взглянуть на своё истинное лицо. И стекло треснуло, изранив его тело, уже истерзанное годами компульсивного употребления запрещенных веществ. Вместо цветов его мать просит внуков, которых у неё никогда, блядь, не будет из-за человека по имени…