— Джо, мужик швырнул папку в голову женщине. Ему нужно отрезать яйца.

— Дело в том, что Сара сказала Джереми, что начальник извинился. У него были какие-то проблемы, тяжёлая неделя, и она работает на него уже два года и уверена в нём. Говорит, что он на самом деле хороший парень.

— Это просто цикл насилия. И единственный способ разорвать этот цикл — уйти.

ДА.

— Согласен.

— Так почему она не идёт в отдел кадров, не увольняется и не пинает его по яйцам или что-то в этом роде?

— Ну… там ещё кое-что, Вейл. Вчера вечером она призналась. Оказалось, Сара изменяла Джереми… со своим мудаком-начальником. Бедный парень был ошарашен. Он ничего не подозревал. И теперь он очень хочет, чтобы она уволилась.

Ты вздыхаешь.

— Жаль, что я не могу ей позвонить, но она сказала мне, что уходит с семейного тарифа, и скоро у неё будет новый телефон, и она даст номер Джереми, чтобы он передал тебе, а ты — мне, бла-бла-бла.

Бетти по имени Сара и Карл по имени Джереми заслуживают «Оскара», правда. Я киваю. Официантка приносит вторую порцию замороженного горячего шоколада. Ты кладёшь свежую салфетку на колени, и это возбуждает. Ты макаешь ложку в шоколад и восторженно стонешь.

— О боже, ёбаное блаженство. Почему мы так долго ждали?

Из-за Дика, и я делаю то же самое. Тоже начинаю стонать.

— Господи Иисусе, эта порция ещё лучше.

— Правда?! Боже, как бы я хотела, чтобы мы могли тут поселиться, знаешь?

На минуту мы — влюблённые поросята, притворяемся, что это наш новый дом, пока толкаем туда-сюда взбитые сливки и шоколадную стружку, чтобы оба наелись, чтобы всё было по-честному. А потом ты откладываешь ложку.

— Блин, — говоришь ты. — Сара… я не могу в это поверить.

— Знаю. Тоже не могу поверить, что она изменила.

— Нет, — мотаешь головой ты. — Люди изменяют. Такое бывает. Настоящая подлость в том, что она пошла и рассказала Джереми о том, что сделала. Это так эгоистично.

Я не могу больше есть. Не могу смотреть на тебя. Ты борешься с этим, с нами. Отталкиваешь лекарство, которое нам нужно, чтобы поправиться, чтобы быть в лучшей форме. Это не ты, и ты неправа.

— Ты считаешь, что изменять нормально, если второй человек никогда не узнает?

— Ну, ты же знаешь, как это бывает… Сара изменила. Это её ответственность. Это её багаж, который ей таскать. Когда ты рассказываешь кому-то, что сделал, это не честность, Джо. Это жестокость. Что Джереми теперь с этим делать? Я же не ошибаюсь, да? Сара ведь с ним не рассталась.

— Нет.

— Сара видит свое будущее с Джереми, и они давно вместе. У них серьёзные и крепкие отношения. Они вместе переехали. То есть они не…

Мы, и это больно. Но жизнь — не соревнование; со временем мы тоже до этого доберёмся.

— Да, — говорю я. — Они живут вместе уже год или около того, как минимум.

— Если бы она правда хотела, чтобы он её любил, был счастлив и доверял ей, у неё был идеальный выход. Кровь на лбу, швы. Она могла бы уволиться, послать начальника на хуй и унести секрет с собой в могилу. Но нет. Она поступила эгоистично. Свалила это на Джереми, и теперь ему  приходится таскать её  багаж. Свидания — это хорошо. Совместная жизнь тоже, но это не брак. Нельзя нарушить клятву, которой не существует. То есть, по крайней мере, я так это вижу…

Я никогда не любил тебя сильнее, чем сейчас, глядя, как ты пытаешься извиниться за то, что натворила.  Человек, которому нужно простить тебя, — это ты сама, и ты справишься, со временем.

— Звучит логично, как по мне.

— Забавно, — говоришь ты. — Они отчасти напоминают мне моих родителей.

— Я думал, они всё ещё женаты.

— Они и женаты, в этом-то и суть. Когда мне было лет двенадцать, папа вернулся из командировки и рассказал маме про какую-то дурацкую интрижку… Это разрушило их брак. Мама больше никогда не была прежней. То слишком старалась быть сексуальной, то параноила и нюхала его рубашки, рылась в карманах, срывалась на нём из-за ерунды. А папа… он тоже изменился, понимаешь? Он ненавидел себя за ту связь. У него был какой-то кризис среднего возраста, и да… он накосячил. Но он любил маму. И если бы он никогда ей не рассказал про свой дурацкий кризис, если бы у него хватило сил нести это в себе… Жаль, что он ей рассказал. Теперь они остаются вместе не из-за “любви”. Отчасти из-за денег, но в основном потому, что она всю оставшуюся жизнь наказывает его и проверяет, а он остаётся, потому что считает, что заслуживает наказания и проверок. Думаю, поэтому мы так часто ездили в отпуск.

Ты смеёшься и говоришь, что будет очень весело, когда я познакомлюсь с твоими родителями. Я смотрю на тебя. Твоя семья в стиле героев мыльной оперы из Беверли-Хиллз почти что хуже моей.

— Подожди… Я запутался. Ты правда не хочешь, чтобы всё было проще? То есть, ты не хотела бы, чтобы он просто ей не изменял?

Ты называешь меня милым и макаешь ложку в замороженный горячий шоколад.

— Ох, Джо. Это пустая трата времени. Люди изменяют. Такое бывает. И давай начистоту. Мы оба знаем, что парни чувствительнее девушек. Если бы роли поменялись, если бы мама  изменила и рассказала папе… Мужчины не могут с таким справиться. Вы слишком чувствительные, и в отличие от нас вы не можете побежать к друзьям и поплакаться им в жилетку. Я люблю тебя, Джо Голдберг, так что если у нас всё будет всерьёз и по-настоящему, а я схожу на сторону, то сама справлюсь с грузом из вины и стыда. Я защищу тебя, оставлю эту информацию при себе… По рукам?

Это максимально близко к тому, чтобы сказать, что Дик для тебя мёртв, не расстраивая при этом своего чувствительного, верного парня, и да. Да! Ты запускаешь ложку в остатки взбитых сливок и уже собираешься их съесть, но в последний момент отдаёшь мне — мужчине, которого любишь. Это Чудо на Шестидесятой улице. Ты переписала книгу, исправила прошлое, представив наше совместное будущее, и я вижу его так же ясно, как ты. Ты хочешь меня беречь. Я понимаю. Ты ужасно со мной обошлась. Ты изменила мне. Но ты меня любишь. Ты желаешь, чтобы я стал частью твоей семейной мыльной оперы, чтобы затем мы смогли отколоться и создать свой маленький мир. Ты хочешь, чтобы я встретил твою садистку-мать и мазохиста-отца, и я это сделаю.

Я спас тебя. Ты призналась в грехах, а я не твой священник. Теперь я тебя лучше понимаю. Вижу, что именно в детстве тебя травмировало,  и может люди на самом деле никогда не взрослеют. Я наблюдаю за тем, как прямо сейчас другие люди травмируют сидящих рядом детей. Может, все в этом кафе — избалованные дети и взвинченные взрослые — просто сидят здесь и пытаются пережить своих тупых грёбаных родителей.

Ты промокаешь губы салфеткой.

— Мне нужно в туалет. Ты в порядке?

Ты уходишь, а я не просто в порядке. Я прекрасно себя чувствую. Никогда не был так счастлив, честно. Не одиночка, не одинокий. Ты потеряла интерес к Дику. Я чувствую это нутром, своим Портным, и тут звонит мой телефон, но нет. Мой молчит. Это его телефон, телефон Дика. Я достаю его из кармана — я ещё не привык к двум телефонам — и вот ещё одна стадия рака. Стадия V: Ты.

Ты не пудришь носик. Ты звонишь Дику.

Нет.  ТЫ ТОЛЬКО ЧТО СКАЗАЛА, ЧТО ЛЮБИШЬ МЕНЯ. Я выключаю его телефон. Он тебя не хочет, и ты его не хочешь. Надо быть крутым котом, постукивать носком … Нет. Песня мне не поможет. Тёмное облако в этом пафосном ёбаном кафе-мороженом. Тебе действительно промыли мозги твои ромкомы, бесконечная погоня Кэрри и её ложь. Эта история с родителями… Она тоже не помогла. Но враг — не ты. Я доверяю своему чутью, я встаю, когда ты входишь в комнату. Я, джентльмен, который тебя любит, достаточно сильный, чтобы выдержать тебя и твою ненависть к себе, твою неспособность быть любимой и ценимой.