Жизнь прекрасна. Таксист — болтун (в хорошем смысле) делится историей о том, как получил разрешение, сколько лет ушло на то, чтобы выучить этот город, запомнить каждую улицу, каждый туннель.

— Заезжать на машине на Манхэттен никогда не надоедает, — говорит он. — Это противоположность возвращения домой к жене, но не говори ей об этом!

Мы вместе смеемся и я клянусь хранить молчание. Я счастливчик. Не могу представить, что буду бояться возвращаться домой к тебе, Вэйл. Я еду к тебе, и мне нравится спонтанная поездка на такси. Мне нравится мысль о том, что Дик связан и плачет в этой раздолбанной морозилке. Мне вовсе не о чем было волноваться, да? Даже если он  вырвется из клетки — а он не вырвется из этой клетки — со мной всё будет в порядке. С нами всё будет в порядке.

Вот в чём плюс одновременно высокомерного и неуверенного в себе мудака. Этот крысёныш из зала, ледяной цирковой урод никогда не расскажет копу, матери или какой-либо скучающей девушке в баре, что я — молодой, не торчащий на стероидах, книжный червь — сотворил с огромным, плохим, путешествующим по миру хуилой.

Нужно с особой осторожностью выбирать кого сажать в клетку. Я действовал с умом.

36

Но потом мы застреваем в пробке на мосту, и кайф начинает сходить на нет, а правда накатывает неотвратимо, как ёбаная плата за такси. Хотел бы я, чтобы водитель перестал трещать про свою лицензию и про жену. Я не  в безопасности. И ты тоже. Ты мне позвонила, да, но всё не так просто. Ты позвонила мне только когда не смогла добраться до него, а я всё равно еду к тебе, будто не понимаю этого. Я знаю, кто я и что у меня есть.

У меня четвёртая стадия рака сердца.

Мы въезжаем в город, и я смотрю в окно на всех этих хорошеньких девушек — девушек, которые, может, менее лживы, чем ты. Но они мне неинтересны. Я не могу представить, как беру их за руку. Я люблю тебя.  Не могу остановиться и не хочу. Точно так же, как с той книгой, которую ты писала в реальном времени в блядском мессенджере , и вот ещё одна вещь, на которую я забыл обозлиться.

Ты сказала, что больше так не можешь. Что предпочла бы остаться с ним.

Я Кэрри с хлыстом? Я мазохист или что?

Возможно, потому что вот я уже выскакиваю из такси и обнимаю тебя в твоём дурацком синем плаще (первый красный флаг). От тебя пахнет тобой, и всё тело покалывает. Как будто я никогда не читал ту ужасную ёбаную книгу из мессенджера, и любовь — это безумие.

Четвёртая стадия рака — это безумие. Зверь без границ, который не сдаётся.

Ты просишь тот столик, тот самый из фильма « Интуиция », и нам везёт. Он свободен.

Мы поднимаемся по лестнице вслед за хостес, которая считает нас милыми юными романтиками , и ты вскидываешь брови, глядя на меня, и раковые клетки распускаются, как полевые цветы. Я хочу тебя несмотря ни на что, и я — Ангус с его крошечными кристаллами мета и крэка. Это всё, чего я когда-либо хотел. Это противоположность страху близости. Со мной ты в безопасности, и Дик может идти на хуй. Ты не обезьяна  и не хомяк. Ты женщина. Ты бы не была здесь, если бы не хотела абстрагироваться от него. Всё нормально, Вейл. Ты добралась до «Serendipity». И потому что ты в безопасности, я могу дышать. Расслабиться. Дик не сбежит. Он напрягается только когда рядом есть кто-то, кто на это смотрит. В душе он ленивый ублюдок. Он точно не будет вырываться из наручников, пока мы едим наш замороженный горячий шоколад, а даже если и вырвется… Да и похуй?!

Я мужик, мать его, стрелок.

У меня телефон Дика в одном кармане, мой телефон в другом, и ты у меня на прицеле. Ты правда не знаешь, что я сегодня для тебя сделал, и это довольно мило, как ты всё ещё болтаешь про свой дурацкий морозильник и мои бедные пострадавшие руки. Ох, Вейл, если бы ты когда-нибудь узнала про тот другой  ёбаный морозильник…

Ты поднимаешь ложку, и я поднимаю свою.

— За человека, который сделал невозможное… — Я связал Дика, чтобы он не смог до тебя дотронуться. — За человека, который вернул к жизни мой морозильник.

Мы чокаемся ложками, и я не могу перестать тебя любить. Я не хочу останавливаться. Не здесь и не так. Точно так же, как не перестал любить тебя, когда увидел жёлтую шляпу. Или в ту ночь, когда ты оставила меня одного с Ангусом. Тогда между нами всё было нормально, и сейчас тоже. Даже лучше. Что впечатляет, если подумать, через что я сегодня прошёл… сообщения, предательство, переписывание наших объявлений в сраных Упущенных Возможностей.

Да, мне бы проверить голову, но в этом нет никакого ёбаного смысла. Любовь — это болезнь. Рак.

Официантка приносит нашу миску замороженного горячего шоколада, и ты хлопаешь в ладоши и сияешь, и, Боже, в тебе целый мир. Одноразовый фотоаппарат в кармане, потому что мы просто обязаны запомнить каждую секунду. Я улыбаюсь в картонно-пластиковую камеру, и мне следовало перестать любить тебя ещё в туалете в “Passerby”. Так редко увидишь такое в Штатах.  Но я не перестал любить тебя тогда, и сейчас это для меня не вариант. « Одна правдивая вещь » Анны, мать её, Квинллен.

Я никогда не перестану любить тебя, Вейл. Никогда.

— Извини, — говоришь ты. — Но я типа… Здесь круто. Я предлагаю сделать это нашей фишкой. Мы будем ходить во все места из всех ромкомов.

Мы вдохновлены, перебрасываемся замечаниями про фильмы, где есть Нью-Йорк. Я говорю тебе, что « Таксист » — это ромком, просто чтобы тебя поддеть, и ты отвечаешь, что тогда и грёбаный « Американский психопат » тоже. Я спрашиваю, читала ли ты книгу, и ты швыряешь в меня ложку, но делаешь это с любовью. Очаровательно. Кремово и мокро. Ты.

— Ну, — говоришь ты. — Как там дела с Джереми?

Я отпиваю воду. Думай, Джо, думай.  Ты использовала меня, чтобы добраться до Дика. Я создал Джереми с нуля, чтобы добраться до тебя. Твой рак — это то, с чем мы можем справиться, эта твоя  связь с Диком. И я думаю, мой приятель Джереми способен  нам помочь.

— Уф, — говорю я. — Бедный парень… Не знаю.

— Ну, ты сказал ему то, что я тебе рассказывала про Сару?

— Да, но, Вейл… там всё немного сложнее.

— В каком смысле?

Осторожнее, Джозеф.

— Это довольно длинная история.

— Мой любимый сорт историй, честно. В последнее время мне кажется, что я больше люблю сериалы, чем фильмы, потому что сериалы просто идут и идут, понимаешь?

Когда-нибудь ты станешь читательницей, но точно не сегодня.

— Окей. Пару недель назад начальник Сары швырнул ей в голову папку. Ей наложили швы.

— Иисус Христос.

— Вот именно. Джереми хотел, чтобы она уволилась.

— Понятное дело. Это физическое насилие. Она могла бы подать на него в суд. Она обращалась в полицию?

Дик освободился? Он пошёл в полицию? Нет.

— Ты не слышала всей истории.