Мы не можем позволить его матери встать у нас на пути, поэтому я отправляю ей сообщение «отвали, мамочка». А потом не могу удержаться. Мне нужно попробовать испорченное молоко. Я роюсь, чтобы найти твой аккаунт на “Evite”.
Он не преувеличивал. Ты пригласила сто пятьдесят шесть человек на свой день рождения. Парней намного больше, чем девушек. И ты позволила своим «друзьям» приглашать кого угодно. Особенно горячих парней! Все парни приветствуются лол юху!
Так что мне делать? Дик жив, в морозилке, и я не могу на самом деле, ну знаешь, убить его. Он голоден? Наверное, голоден. Я покупаю ему кусок пиццы. Но не в хорошем кафе. В дерьмовом, поближе к складу. Когда я возвращаюсь, он всё ещё в отключке и моргает, весь в крови. И на мгновение кажется, что жертва — он. Но нет. Я беру себя в руки. Жертва — я. Я вытаскиваю носок у него изо рта. Шлёпаю его по лицу, он приходит в себя, и я даю ему кусок пиццы. Опасная затея — быть мужчиной без плана. Вот так и оказываешься с куском пиццы у рта мудака. Он рыгает.
— Хороший хук слева, — говорит он. — Видишь, я и этому тебя научил, Голдберг.
Он говорит так, будто мы в центре города, убиваем время перед тем, как пойти в “Passerby”. Ест так, будто я мальчик на побегушках. Не угроза. А потом выплёвывает корку и вздыхает.
— Так, мы закончили?
— Нет.
— Пацан, всё нормально. Она была твоей первой любовью. Все сходят с ума, когда влюбляются в первый раз.
— Она не первая у меня.
Нечестно, Вэйл. Нечестно, что он читает меня, как мисс Фраскаторе.
— Слушай, — говорит он. — Это отстой, я знаю. Твоё маленькое сердце разбили на миллион кусочков. Думаешь, меня никакая девушка не ломала? Я тебе говорил. Они до нас добираются. Так бывает.
— Дело не в этом.
— Может, если я скажу на твоём языке… Она ёбаная Кэрри, бро. Она любит только тех парней, которые не отвечают ей взаимностью. Эта тёлка никогда, никогда не сможет тебя полюбить. То есть, чувак… ей даже не нравится твой хуй.
Это мой ПОРТНОЙ, и он идеальный. Разве нет?
— Ты этого не знаешь.
— Расслабься, Голдфак. Ты оправишься. А это всё… это ерунда. Пойдём вмажем пару коктейлей с Егермейстером и забудем, что она вообще существует. Серьёзно. Она того не стоит.
Опять он это повторяет, и я не могу его отпустить.
— Стоит, блядь.
Его телефон звонит, и это снова ты. Как будто даже сейчас ты на его стороне. Он чувствует, что в настоящий момент мне уже хочется тебя бросить. Я бы удалил твой номер и пошёл вмазываться Егермейстером с Диком. Мне пришлось бы тусоваться с ним, заставить его вновь мне поверить. Это та хуйня с «держи врагов ближе», и что? Я бы просто… никогда тебя больше не увидел бы? А он видел бы тебя, когда пожелает, и я всегда как-то чувствовал бы, когда у вас случается трахо-фестиваль , и…
— Давай, — говорит он. — Проведи инвентаризацию, пацан. Ты не уходишь с пустыми руками. У тебя крутая хата в Сохо. Она правда пытается устроить тебя на работу. У тебя есть я, есть зал. Неплохо для…
— Лузера-школьника.
— Это ты сказал, Голдилокс. Не я.
Я велю ему заткнуться, и он, блядь, затыкается, и наконец наступает тишина. Он говорит убедительно, Вэйл. Может, он прав. Может, у нас никогда не было шанса, и, может, мне стоит забыть о том, что я тебя когда-то повстречал, развязать этого мудака и пойти нажраться с ним. Ты это начала. Ты это сделала. Ты говорила с ним обо мне. Он подхватил. Он мудак. Но я никогда не был в него влюблён.
Я люблю тебя. Я раб … для тебя . Нравится тебе или нет, я Сэм Кук на всю жизнь, и я всегда буду твоим рабом, пока не лягу в могилу . Я видел белую коробку. Историю. “Evite”. Горшок с золотом в конце радуги может оказаться горшком с дерьмом. Я не «тот самый». Мы даже не добрались до “Serendipity”. Ты — лёд, а мой ледоруб недостаточно острый и горячий, чтобы растопить тебя. И теперь посмотри, что я наделал. Я сам себя посадил в кипяток.
— Джо, — говорит Дик. — Помнишь тот эпизод, где Биг избил своего дружка, который подкатил к Кэрри?
— Такого не было.
— Вот именно, — кивает он. — Не вини меня из-за того, что «любовь в Нью-Йорке умерла».
— Там «любовь на Манхэттене умерла».
— Вини это ёбаное шоу. Вини мессенджеры. Вини мудаков, которые взорвали башни, когда веселье только начиналось, а девушки были в своём новом тысячелетии, в своих вечных 21. Я этого не делал, Джо. Ты хочешь обвинить меня, но не можешь. Я твой бро. Подумай об этом в таком ключе. Если бы ты проделал нечто подобное с какой-то девушкой…
— Никогда в жизни.
— Ну, ни одна девушка никогда бы тебя не простила, если бы ты заманил её в свою пещеру, вырубил и запер её задницу в морозилке. Мы не можем позволить им настроить нас друг против друга.
Может, он прав. Может, повзрослеть — значит перерасти тебя. Ты не единственная рыба в резервуаре Центрального парка. Ты высмеяла моего Портного. Я точно знаю, что ты не дочитала «Нацию фастфуда», и я не так уж опытен. Может, ты не особо хороша в постели.
— Знаешь, что тебе стоит сделать, Голдберг? Отправиться в путешествие по Европе. Я провёл семестр в Манчестере после того, как меня пиздец как приручила одна пизда, и, чувак… Тебе было бы полезно свалить отсюда, серьёзно.
Я выкладываю новую дорожку на жетоне. Он улыбается и улюлюкает, и я такой, какой есть. Что есть, то есть. Совру, если скажу, что мне не нравится видеть, как этот мудак посмеивается, расслабляется.
Но потом мой телефон звонит впервые за долгое время, и это… ты.
Он кричит, что я остался, но я не остаюсь. Эрик Кармен орёт в запудренной любовью части моего мозга, и я бегу к двери, выхожу на улицу, и город цвета…
— Вэйл! Я чуть не пропустил твой звонок.
— Ты так запыхался. Ты в порядке? Как Джереми?
Я глотаю кучу свежего воздуха и закрываю дверь. Плотно.
— Он в порядке. Всё хорошо.
— О, слава богу, потому что у меня к тебе вопрос, Кьюсак.
Ты меня любишь? Ты сейчас в постели со ста шестьюдесятью мудаками?
— Давай.
— Ну, я умираю с голоду и хочу чего-нибудь сладкого… — Потому что твои пальцы устали, набирая номер Дика? — Ты… ты, может, хочешь наконец сделать то, о чём мы говорили с того дня, как встретились? То есть… хочешь пойти со мной в “Serendipity”, мой дорогой?
Ответ — да, но я не могу вернуться в центр достаточно быстро. Похуй. Я ловлю такси.
Я это сделал. Я это сделал возможным. Я положил Дика на лёд и разморозил твоё холодное, испуганное сердце — твоя морозилка была хорошей практикой — и ты сделала это! Ты позвонила мне, захотев замороженного горячего шоколада и страстного секса. Я знаю, это тяжело, Вэйл, но ты сделала правильный выбор. И я ненавижу то, что когда-то в тебе сомневался. Я смотрю на свои руки. Мне правда надо помыться, но на самом деле… нет, не надо. Я повредил руки, когда размораживал твою морозилку! Мои руки чисты в том смысле, который имеет значение, тем приятнее будет держать твои ладошки над чудесной чашечкой замороженного горячего шоколада. Дик ошибался, и твои боссы из “Секса” тоже. Не настал «конец любви на Манхэттене». Это твой роман с мудаком наконец-то закончился.
