— Вэйл не проблема. Ты — причина того, что многие  девушки в этом городе становятся такими, как ты их называешь — «сумасшедшими”, “нуждающимися” и “шлюхами”.

 Он слегка улыбается, и я новым ударом стираю ухмылку с его лица.

— Ты посадил Вэйл в свою клетку и тянешь её за веревочку. Одно дело, когда я думал, что ты потерял брата. Но нет. Тебе всё подают на ёбаном серебряном блюдечке на Тёркс и ёбаном Кайкосе, а ты всё равно остаешься неблагодарной кучей дерьма в форме хуя.

— Так убей меня.

Я бью его снова, и он что, не понимает? Он смеётся, будто это шутка, и кокаин правда ужасный наркотик. Я даю ему следующую дорожку, и никогда не знаешь, Вэйл. Может, он передознётся. Но иногда всё ясно заранее. Он смеётся.

— Жетоны… Ты тупой придурок.

Я бью его по затылку.

— Я хороший придурок. А с тобой что, блядь, не так?

Последний удар его задел, и смотри-ка? Там внутри, может, и есть что-то вроде души. Но потом он вскидывает подбородок.

— Ты не просто маленькая сучка, Голдберг. Ты лицемер.

— Хуйня, Дик. Хорошая попытка, правда.

— Ты мудак, когда дело касается девушек, Голдасс. Чёрт, я иногда поступаю плохо, но ты… Ты только что сравнил свою так называемую девушку с ёбаным хомяком.

Я это сделал, но на самом деле нет и я опускаюсь до его уровня тупизны.

— Иди нахуй, Диквад.

Он смотрит на меня так, будто может управлять своими руками, своими кулаками, и мне бы хоть на час обзавестись таким эго, как у него. Я цепляюсь за его тупые ёбаные жетоны с бар-мицвы. Если бы.

— Чувак, Джо… всё нормально. Мы квиты. Ты отомстил, и я всё понял. Я переступил черту. Я отстану от Вэйл, перестану трогать школьниц, и… это правда нормально. Со мной случались вещи и похуже.

Ненавижу, когда люди так говорят. Слова без доказательств ничего не стоят. Я управляю этим городом. Не Дик. Я поднимаю кулак, и он вздрагивает. Я опускаю кулак. Я выигрываю.

— Через что ты «проходил», Дик? Просвети меня.

— Ты видел переписки. Я пытался оттолкнуть Вэйл, пока она не начала мутить с тобой, но она… терминальная стадия. Настоящая липучка. Я перестал ей отлизывать уже со второго раза, сказал, что у неё там странный вкус. Я велел ей отрезать этот вонючий палец на ноге. Она напилась и позвонила мне в ту же ночь, умоляя приехать.

И ты всё равно его любишь. Всё равно.

— Так если ты её правда не хочешь, и всё это было просто Соблазни и Уничтожь ради прикола… Я имею в виду, чего ты хочешь? Зачем тебе быть таким?

Он качает головой, и это грустно. Это страшно.

— Дай дорожку, сынок.

Я даю ему дорожку. Он пожимает плечами.

— Тебе надо перестать всё усложнять. Не ищи тут глубины.

— Но ты преследовал Вэйл. Ты пришёл к ней 11 сентября. Ты говорил с ней сегодня, и ты ждёшь, что я поверю, будто ты в неё не влюблён?

— Все после 9/11 с кем-то спутались, пацан. Ничего из этого не было настоящим. Просто было очень легко потрахаться. И блядь, чувак… Ты тупой? Ты не понимаешь? Это она возвращается… ко мне.

Жаль, что кампания DARE «не бери наркотики» так хорошо на меня подействовала, потому что мне это не нравится, Вэйл. Мне бы не помешала дорожка.

— Ну, чтобы ты знал, она врала о всяком, обо мне.

Он ухмыляется.

— Да?

— Это она запостила объявление в “Упущенных возможностях”, Дик. Это всё она.

— Всякое бывает, Голдберг. Все врут, когда пытаются потрахаться. Жетоны там или, знаешь… про возраст…

Смогу ли я, блядь, хоть когда-нибудь одержать верх?

— Я не пытался потрахаться. Я… я её люблю.

— Хватит этой хуйни про любовь. Мы все врём. Это не повод сходить с ума. Это как когда тёлка в офисе посылает себе цветы, чтобы все парни думали, что она занята.

— Извини, но я никогда не работал в офисе.

Его телефон звонит; это его мать.

— Чувак, — говорит он. — Ты хочешь мне сказать, что ни одна девушка никогда не тащила тебя в подвал смотреть «Бестолковых» и ты не трахал её там пальцем на потрёпанном клетчатом диване?

Я не знаю, как из этого выбраться, Вэйл. Всё перевернулось вверх дном, и я жертва, загнанный в угол и угощающий его дорожками с его же жетонов. У меня нет плана — я хотел устроить Шиву — и я полный лузер  во всем, что касается его, касается нас. Я бы ни за что не стал заманивать его сюда, если бы знал, что мёртвого брата не существует, и нельзя научить молодого  пса-наркомана новым трюкам. Ты не можешь его бросить, и я  не могу его бросить — по очень разным причинам — и почему так тяжело уходить от людей?

— Ладно, — говорит он. — Это всё уже подзатянулось. И мне нужно пиво.

Я смотрю на него. Эта ухмылка — пятно, ёбаный след из «Гамлета»… «Макбета» ? Ёбаный Шекспир, и я срываюсь.

— Почему люди… Девушки… Все… Почему люди так тебя любят?

Мудаки обожают комплименты, поэтому он вздыхает.

— Блядь, — говорит он. — Мне надо перезвонить маме. Серьёзно, Голдбитч.

— Твоя мать подождёт.

— Ты не всё обо мне знаешь, пацан. Моя мама — паникёрша, и когда я не беру трубку, она впадает в истерику и звонит в “Бинери”, и если там тоже не знают, где я…

Он врёт, да? Он должен врать. В центре “Tootsie Roll Pop” нет шоколада. Он просто… ёбаное хуйло. Его телефон звонит снова, и это ты. Ты снова это делаешь — звонишь ему, когда должна звонить мне. Мне не стоило подпускать его так близко к нам. Качки — плохие парни, потому что мир полон проблем. Школы, которые нужно строить. Женщины, привязанные к железнодорожным путям, которых нужно спасать. Но такие, как Дик… Что они делают?

Они поднимают снаряды в зале и ставят их обратно.

— Чувак, — говорит он. — Я не угроза. Я не хочу быть кому-то обузой.

— Все этого хотят.

— Не пойми неправильно, но типа… что с тобой случилось, Голдберг?

Я тот, у кого ключи от наручников, а он всё равно хочет меня поучать. Размахивать своим ёбаным хуем. Я не дам ему залезть мне в голову, и со мной всё в порядке. Я не я свинья-извращенец из ебаного мессенджера. Это он.

Его телефон снова звонит; это его мать.

— Джо, да ладно. Давай выпьем. Ты же не хочешь, чтобы моя мама вызвала копов.

— Зачем ты позволяешь этим девушкам гоняться за тобой, если не хочешь девушку?

— Потому что могу. Блядь, чувак, почему курица перешла дорогу?

— Чтобы попасть на другую сторону, чтобы найти кого-то! И если ты правда не тоскуешь по Вэйл или по какой-то другой из этих ёбаных девушек…

— Не тоскую.

— Ну, а ты… тебе не стыдно, что ты их ранишь?

— Не мои обезьяны, не мой цирк.

Я никогда не ходил в цирк.

— А?

— Я пытаюсь раскрутиться, и это уже достаточно тяжело, а девушки… Это отдушина.

— И ты просто берешь их, когда тебе хочется.

— Голдберг, — говорит он. — Даже не пытайся затирать мне про феминизм. Может, это потому что ты не ходил в колледж… — Где парни учатся быть мудаками, а девушки — зацикливаться на мудаках. — Но девушки тоже этого хотят, этой хуйни. И в один прекрасный день Вэйл… Дай дорожку.

Я даю ему дорожку. Телефон звонит. Это из “Бинери”. Его ищут.

— Самое смешное то, Голдберг… Тебе даже не нравится Вэйл. Тебе нравится погоня.

— Хуйня.

— Это правда, пацан. Ты её используешь. Она использует тебя. Вот и вся игра. Так что да… Оставь феминизм для другого раза. Если бы тебе было не похуй на женщин, ты бы дал мне поговорить с моей ёбаной мамой.