Он опускает голову. Не хочу забегать вперёд, Вэйл, но он плачет? Кажется, плачет. Плечи дёргаются, и он прячет лицо в ладонях. Мы продвигаемся быстрее, чем я ожидал, и да… Он плачет. Я не вижу, но слышу.

— Вот оно, Дик. Да! Выпусти это. Дэвид Арнольд Палмер ушёл, но ты здесь. Ты заслуживаешь быть счастливым. Ты заслуживаешь любви, и тогда я обещаю… у тебя больше не будет этого позыва быть таким ёбаным… Ты можешь быть Ричардом, Дик. Я тебе обещаю. Никогда не поздно.

Это как экзорцизм — то, как он трясётся, пряча голову, чтобы я не видел, как он плачет. Я знал, что это сработает, если дать ему шанс, и посмотри, Вэйл? Это работает.

— Все правильно, чувак. Выпусти это. Я здесь не для того, чтобы осуждать тебя за семнадцать чатов. Ты просто был одинок. Я знаю, что внутри тебя сокрыт хороший парень, и твой брат… Ты должен понимать, что человек вроде него, солдат… Он больше всех хотел бы, чтобы ты был счастлив. Соблазн, Разрушение… — Предательство. — Всё это просто вина выжившего, и я это знаю, Дик. Знаю.

Он трясётся, как ёбаные мексиканские прыгающие бобы под кокаином, и я жалею, что не записываю происходящее на плёнку.

— Поведай мне вот что. Что бы ты сказал Дэвиду прямо сейчас, если бы мог?

Он поднимает голову, и я настоящий маг, Вэйл. Дик изменился. Глаза на мокром месте, лицо красное, и я думаю… да, это слёзы. Я хватаюсь за края металлического стула. Я учитель, и раввин, и священник, и психотерапевт, и ёбаное второе пришествие мисс Фраскаторе.

Или… Погоди. Я?

Дик превращается в Джека Николсона из « Сияния » и ухмыляется.

— Ты серьёзно, Голдбитч?

Я ничего не говорю, потому что не могу говорить. Мне это не нравится. Дик смотрит на меня так, будто его крутизна работает и на меня. Смеётся надо мной так, что я слезаю со стула и спотыкаюсь. Он не плачет. Он смеётся так сильно, что казалось, будто плачет. Я не Джадд Хирш из « Обыкновенных людей ». Я не Робин Уильямс из « Умницы Уилла Хантинга ». Я просто я, Голдбитч.

— Голдберг, — говорит он. — Я просто… Ты правда такой, блядь, доверчивый?

Кожа на руках холодеет, а кровь в венах закипает. Обманул меня один раз — позор тебе. Обманул второй — ИДИ НАХУЙ.

— Пацан, — говорит он. — Жетоны ненастоящие.

— Я не понимаю, о чём ты.

— Ой, Голдберг, да ладно. Ты не врубаешься? У меня нет мёртвого брата.

Самолёт падает, и я не знаю, как нас спасти.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы что зря общались столько времени? Пацан, ну. Ты видел мой компьютер. Блядь… Там нет фоток брата, потому что у меня никогда не было ёбаного брата, а жетоны… Ты чувствуешь?

Я держу жетоны в руке и чувствую жетоны. Но, очевидно, нет.

— Джо, — говорит он. — Я получил эти дурацкие жетоны на бар-мицве. В тот же день мне впервые подрочили, но это другая история. Есть ещё кокс?

Самолёт врезается в землю, и выживших нет. Только зыбучий песок. Я даю ему ёбаную дорожку кокса. Это лучше, чем пользоваться своим голосом. Я уже не уверен, что он у меня есть.

— Так вот, это была бар-мицва в стиле « Топ Ган ». Ну, знаешь… тематическая вечеринка. Очки “Ray-Ban”, кожаные куртки и всякое… Там был какой-то чувак, который делал жетоны в качестве сувениров, но на моих он накосячил. Написал «Дэвид Арнольд Палмер» вместо «Ричард Арнольд Палмер».

— Я не…

— Через пару лет, на первом курсе, приезжает младшая сестра моего соседа. Не красотка, максимум на шестерку… Короче, она роется в моих вещах, находит жетоны и такая: «О нет, твой брат погиб на войне?» А я такой: «Ага, блядь». И дальше ты знаешь… Девочки обожают подобное дерьмо, Джо. Им нравится, когда мы такие «эмоциональные», но ты не понимаешь… Я до сих пор не могу… Ты на это купился … Нельзя показывать им свои настоящие  «чувства», дурачок. Ты правда такой… Господи. Дай ещё дорожку. Я даже… Не могу.

Я даю ему ещё дорожку, потому что не знаю, что делать. Он меня не боится, Вэйл. Он говорит так, будто мы всё ещё друзья, будто это нормально, что я включил мачо и вырубил его. Он думает, что это шутка, и думает, что жизнь — шутка, и ДЭВИД АРНОЛЬД ПАЛМЕР, КАК ТЫ МОГ ТАК СО МНОЙ ПОСТУПИТЬ?

Дик свистит — он умеет свистеть — и хочет ещё кокса, и я даю ему ещё кокса, и КАК  Я  МОГ ТАК С СОБОЙ ПОСТУПИТЬ? Его накрывает все сильнее, с каждой секундой. Ему, кажется, плевать, что он в наручниках, заперт в морозилке. Я этого не планировал и не мог спланировать — ИДИТЕ НАХУЙ ЖЕТОНЫ, ИДИТЕ НАХУЙ — и мне не стоит метаться по складу, но я, блядь, мечусь, а он свистит, и мы поняли, Диквад.

Ты умеешь свистеть. Ты хочешь ещё дури.

— Голдберг, всё нормально. Я не буду типа… Я же сказал. Ты вмешался и повёл себя как мужик. Мы квиты. Если бы всё было наоборот, если бы я увидел фотки тебя и её на своём ноутбуке, ты бы уже лежал глубоко в земле в мешке “Hefty”. Мы оба облажались, бро. Я отстану от Вэйл, а ты… Да похуй.

— Похуй на что?

— Очевидно, она для тебя мертва, так что давай свалим из этой дыры и снимем пару горячих тёлок.

Я что, не мужик? Я что, не главный и не тот, кто тут, блядь, верховодит ?

— Скажи мне кое-что, Дик. Ты в колледже брал  курс «Психология 101»?

— Джо, да ладно. Мы квиты. Я никому не расскажу про это и про то, что ты первый пацан, который купился на жетоны, и ты… Ты свободен. Всё кончено. Шлюха вылезла из мешка.

Я не могу выпустить его в дикую природу в таком виде — он слишком опасен. Я должен приручить этого мудака. Должен.

— Так вот, Дик, если бы ты ходил на вводную психологию, ты бы узнал, что типы в белых халатах запирают хомяков, чтобы изучать систему наказаний, поощрений и всего такого.

— С радостью закончу этот разговор в баре за стаканчиком Джима Хенсона , чувак. Давай.

Хенсона он очень зря упомянул, и я снова на коне.

— Сначала ты сажаешь хомяка в клетку. Кормишь его каждые три часа. Хомяк счастлив. Всё хорошо.

— Это не хомяки. Это лабораторные крысы , Голдберг. И я понял. Ты злишься. Это пройдёт.

Теперь я мечусь в хорошем смысле слова. Дик может пососать мой ёбаный хуй.

— Когда хомяк привыкает к графику кормления, ты пропускаешь кормёжку. Ты его наебываешь. Хомяк голодает, сходит с ума. Что я сделал? Где я ошибся? Он винит себя .

— Выпусти меня отсюда, Джо. Это уже не смешно.

— Ты кормишь хомяка. Хомяк счастлив, но хомяк в замешательстве. Мне дали угощение! Я, наверное, что-то сделал правильно! Что я сделал правильно?

Он бьётся головой о стенку морозилки, и я лучше, чем Джадд Хирш и все раввины-священники-Фраскаторе-гуру вместе взятые. Я жду, пока он перестанет шуметь. Он перестаёт.

Хороший пёсик, и я даю ему угощение в виде дорожки. Он шмыгает носом.

— Я в порядке.

Как будто мне не похуй, и я улыбаюсь.

— Итак! Наш хомяк официально в жопе. Он не знает, когда будет еда, и откуда ему знать? Он голодный. В замешательстве. Он заглядывает в свою душу, вместо того чтобы винить человека в халате. Хомяк… Он винит себя.

— Есть ещё дорожка, пацан?

Я подтягиваю стул. Хлещу ладонью по его ебаной физиономии.

— Ты понял, Дик?

— Ага. Мамочка тебе так и не купила хомяка. Дай дорожку.