Ты выходишь из своих покоев. Сонная, мягкая в футболке “Нирвана” моей мамы. Трёшь глаза, принюхиваешься.

— Ого, что ты тут устроил?

Я не отсасывал Дику в свой день рождения.

— Ничего. Не мог уснуть.

Ты ахаешь и охаешь и смущаешься, будто не заслуживаешь такого парня, как я, парня, который провёл всю ночь, превращая квартиру, в которой ты живёшь уже чёртову кучу времени, в настоящий дом. Ты сражена наповал своей чистенькой квартирой. Скачешь, как принцесса, и называешь меня самым лучшим. Я подыгрываю.

— Ну, это и для меня самого тоже. Я люблю чистоту. Я же говорил. Не мог уснуть.

Ты ковыряешь дырку в маминой футболке.

— А. Значит, это просто… тебе просто было неспокойно.

Видеть, как твое сердце идёт трещинами, — это значит разбивать и моё сердце тоже. Похоже, я не в состоянии смотреть на то, как тебя одолевает грусть. Даже не успев подумать, что надо подойти к тебе, я подхожу. Любовь-любовь-любовь-любовь-безумная-любовь  не позволяет мне злиться ни на одного из нас. Я кладу руки тебе на плечи.

— Нет, — говорю я. — Я сделал это для тебя, Вэйл. Только для тебя.

Сработало. Ты оживляешься и сыплешь просроченный молотый кофе в кофеварку, которую давно пора почистить. Рассказываешь истории о том, какой ты раньше была аккуратной, как была одержима своими “Cabbage Patch Kids” (серия кукол) , выстраивала их, и приводила всё в идеальный порядок.

— Что-то меняется, когда поступаешь в колледж, знаешь?

Нет, я не знаю, и тебе следовало бы об этом помнить, но, может, ты не носишь меня в своём сердце так, как я ношу тебя.

— Конечно.

Ты продолжаешь, а я сейчас не в зоне твоего внимания.

— Наверное, это форма бунта или что-то вроде того. Страх, что если я включу режим счастливой домохозяйки, то застряну, буду вязать коврики для ванной или делать что-то в том же духе, и никогда не пойму, чем на самом деле хочу заниматься, понимаешь?

ИЛИ МОЖЕТ ТЫ ПРОСТО ЛЕНИВАЯ И ИЗБАЛОВАННАЯ ИМПУЛЬСИВНАЯ БЛЯДСКАЯ ЧЛЕНОСОСКА. Извини. Я не это имел в виду.

Мягко, как столовым ножом:

— У тебя есть ледоруб, Вэйл?

Ты таращишься на меня.

— Ледоруб? Как в « Основном инстинкте »?

Я не позволю одному пьяному минету взять надо мной верх. Но я также не собираюсь терпеть больше никаких ебучих отсылок к фильмам в этот сложный момент нашей жизни.

— Да.

У тебя нет ледоруба, и мне нужно уйти от тебя, от отбеливателя.

Я ухожу.

Снаружи свежий воздух. Хот-догами пока не пахнет. Я иду на Третью авеню, и Дик где-то в этом городе. Дик, чей член был у тебя во рту. Я захожу в ближайший хозяйственный магазин и  не могу не думать … А он потом вошёл в тебя той ночью? Разморозил бы он твою морозилку, пока ты спишь? Я покупаю ледоруб.

Флиртующая продавщица, которой под пятьдесят, улыбается мне.

— Обожаю этот фильм.

Может, все женщины — отчасти девчонки, хихикающие над пошлыми фильмами. Может, все они видят в таком молодом парне, как я, игрушку. Может, они никогда до конца не взрослеют. Важно ли это? Любишь ли ты меня?

Я возвращаюсь к тебе и поднимаюсь по лестнице. Совершенный Лучший Парень На Свете. Поднимаюсь так, будто Дика там нет, будто он не погребен навечно под твоим грязным диваном с насекомыми.

Ты открываешь дверь. Ты краснеешь?

— Мне стоит дать тебе ключ.

ТЕБЕ СТОИТ ОТДАТЬ МНЕ СВОЁ СЕРДЦЕ.

— Да, было бы круто.

Ты — это ты. Слишком нервная, чтобы спросить, что со мной не так, вместо этого болтаешь про « Основной инстинкт », эротические сцены, Аль Пачино в « Море любви » и выдаешь какую-то речь о том, какая Шэрон Стоун гениальная, и пересказываешь всякую чушь, которую ты прочитала в “ Entertainment Weekly ”.

Я идиот. Инструмент. Но хотя бы инструмент с инструментом. Я отключаюсь.

Открываю морозилку и выбрасываю просроченные замороженные штуки в кухонную раковину. А потом приступаю к настоящей работе. Нет ничего лучше того момента, когда лёд наконец трескается и большой кусок падает на дно морозилки. Война — это куча мелких сражений, и я на войне. Это занятие на весь день, блядь. Ты уходишь на диван, восседаешь там как принцесса на электрическом стул е и творишь Бог знает что на своём ноутбуке. Вскоре шум начинает тебя раздражать.

— Я чувствую себя Кэрри в том эпизоде, когда Эйдан делал ей полы, понимаешь?

Это твой способ попытаться сказать мне, что ты знаешь: я злюсь, а ты пытаешься снова связаться со мной через «Секс».

— Извини, но другого выхода нет. Размораживать морозилку, которую так долго игнорировали, — это громкое и долгое дело.

Ты трёшь свои одиннадцать пальцев на ногах. Всё ещё в футболке “Нирвана” моей мамы, будто знаешь, что я могу тебя бросить.

— Ну, — говоришь ты. — Тебе не обязательно это делать, Кьюсак. Ты и так уже потрудился на славу.

— Ну вот такой уж я человек. Начал — должен закончить.

Ты говоришь, что не знаешь, чем заслужила меня, но слова — это гвоздики, которые умирают в тот же день, когда их дарят. Ты чмокаешь меня в щёку.

— Скоро вернусь.

Ты уходишь в кофейню или, может, отсосать Дику. Нет. Это было один раз. Одна ночь. Так даже лучше. Быть в одиночестве на твоей территории. Ломаю то, что можно сломать. Колю лёд, чтобы не колоть Дика. Чем сильнее я потею, тем незначительнее кажутся фотографии. Разовый несчастный случай, который ты бы стёрла из памяти, если бы могла.

— Блядь.

Рука соскользнула с ледоруба, потому что хватка была слишком крепкой. Не так крепко, ладно?  Я порезал костяшки о холодную стенку, кровь горячая. Жжёт, как “Pop Rocks” на моём Портном, а тебя рядом нет, чтобы промыть рану. Я вгоняю ледоруб в стену льда. Потею, колю и истекаю кровью, пока минуты превращаются в секунды, а потом в слово предназначенное для чего-то меньшего, нежели секунда. Больно быть живым. Я колю, потому что лёд всё ещё здесь, потому что ты всё ещё здесь, с Диком, у меня в голове. Рука пульсирует и ноет, но я продолжаю, как машина. Робот. Иногда я колю Дика. Иногда я колю Синтию, ту, из-за которой отсос в туалете кажется нормальным делом. И какая тут скрыта ирония, верно? Я — инструмент с инструментом. Иногда я колю себя.

Но есть один человек, которого я никогда не колю.

Ты.

Любовь — это кирпичная стена. Глыба льда. Ты не проблема. Лёд — проблема. Дик — проблема. Непреклонный. То, как он стоит там, за прилавком,  в этом грёбаном “Бинери”. Бессердечный.   Ему до этой войны дела нет. Ни до какой, блядь. Даже свои жетоны ему не жалко было бы. Я знаю, Вэйл. Ему не следовало лезть к нам. Особенно к тебе, когда ты была уязвима. Все те разы, когда ты сидела там и болтала с ним, все те разы, когда я сидел там и болтал с ним, оставался его другом, принимал его советы. Я знаю, что он сказал бы, если бы я взял его в удушающий захват. (Смог бы я?)

Это всего одна ночь, Голдбич. И я тебя предупреждал насчёт этой девчонки. Она тебе пояснила, что ты не её бойфренд, малой, и кому какое дело? Без боли нет победы. В итоге, сынок… ты получил, что хотел. Закрепил успех. Девушки такое вытворяют. Считай меня её девичником. Живи настоящим. Ты Соблазнил. Ты Уничтожил. Всегда полезно, когда они немного ненавидят себя за то, что тебя подставили. Значит, захотят очиститься ради тебя. К тому же,  она была пьяна в стельку. Может, даже ничего не помнит, малой.

До чего странно, он мне больше не нужен, потому что теперь я знаю, что он скажет, ещё до того, как он произнесет это вслух.

Твоя морозилка как новенькая, и это сделал я. Не он. Я мою руки горячей водой (тебе нужно купить мыло) и лезу под диван. Забираю фотографии. Теперь они мои. Не твои. Мои.

Я звоню тебе, и ты отвечаешь. После первого же гудка. Это вина? Скука? Любовь? Есть ли, блядь, разница?

— Приветик. Я скучаю.

— Я закончил. Твоя морозилка снова стала морозилкой.

— Ох, ты мой герой. Спасибо, Джо!