Мудак 1: Ты работаешь в почтовом отделе “Condé Nast”?

Мудак 2: Скорее “Condé Nasty”. Я сейчас в EW .

Мудак 1: Круто. Я в “Hearst” и просто счастлив. А откуда ты знаешь Вэйл?

Мудак 2: Я её не знаю. А кто-нибудь вообще когда-нибудь знает именинниц на таких вечеринках?

Они здесь даже не ради тебя, и ладно. Мне нужно подышать. Ты же говорила, что у тебя кризис, и я опоздал. Уже поздно. Но я здесь. Я пробираюсь в заднюю комнату — пропитанный табаком, герметичный колизей. Ещё не совсем поздно, не для пятничной ночи в Нью-Йорке, и я справлюсь, найду тебя, порадую. Я прохожу под баннером и попадаю в военный штаб, но здесь ещё хуже. Люди, твои люди… Сплошной разврат и мудачество. Это не комната для вечеринки. Это пространство для перформанса. Многоярусные трибуны. Неловко, как в школьной, блядь, столовой, и кто все эти люди, хвастающиеся работой, своими победами? Аккуратнее, Джозеф.  Девушки так делают — они занимаются накопительством, — и ты где-то здесь, но я тебя не вижу. Я осматриваю помещение, вглядываюсь в россыпь Кэрри Брэдшоу, курящих “Dunhill” и полуголых Самант и мужчин…

Ужас. Они вульгарные. Тупицы в бейсболках “U of M”, надетых задом наперёд, вперемешку с напыщенными типами из медиа, все они не годятся даже для пары серий в твоём, блядь, ситкоме, не то что для тебя.

Я плюхаюсь задницей на одну из трибун. Две Шарлотты в свитерочках сверлят меня взглядами, будто проблема во мне, будто я мешаю их задушевным, блядь, разговорам о карьере.  Я вмешиваюсь.

— Эй, вы не видели Вэйл?

Ответ — нет, и я им не нужен, и они мне не нужны, но сейчас было бы неплохо, чтобы кто-то меня хотел. Здесь слишком много мужчин. Ты их знаешь? Ты…

Осторожнее, Джозеф.

Я не какой-нибудь озлобленный ублюдок. Я Биг. Крутой. Спокойный. Несокрушимый.

Шарлотты бросают меня, чтобы пофлиртовать с очкариками-снобами, которые закидывают ногу на ногу и тягуче рассуждают про Яна Веннера и семантику.  Ты не с ними, и ты не с этими диковскими братанами в бейсболках в углу, которые оценивают Кэрри и поворачиваются спиной к Мирандам.

— Чувак, ты что-то ищешь?

Это узкоглазая змея в футболке “Ramones” ( серьёзно? ) — ты что, наняла наркоторговца, как мамы нанимают клоунов?

Я не могу тебя найти, поэтому ищу Синтию, но стены из людей смыкаются вокруг меня. Тебя здесь нет. Её здесь нет. Мне здесь не место, и я опоздал, явился слишком поздно. Девушка откидывает волосы, и волосы бьют меня по лицу. Она смотрит на меня, как на Майки из « Свингеров ». Будто видела мою, блядь, банковскую выписку.

— Ты не мог бы отойти?

Я отхожу. Иду и думаю, что бы сказала твоя настоящая подруга Эндж про всю эту коллекцию из невыносимых людей. Першение в горле. Смерть в сердце.

Я знаю, что ты не мой бойфренд.

Ты говорила всерьёз? Ты хотела провести ночь без меня? Ты ушла с кем-то другим? Я макаю палец в остатки твоего праздничного торта. Смотрю на коробку. Кондитерская “Магнолия”. Кто нёс этот торт из такси в эту комнату? Синтия? Какой-то мужчина?

Прикосновение к плечу. Это ты? Я оборачиваюсь — нет. Это не ты.

— Это частная вечеринка.

— Знаю. Где Вэйл?

— А ты кто?

— Я её парень.

Девушка кривит рожу и показывает мне рукой «стоп».

— Уф. Увидимся, не хотела бы оказаться на твоём месте!

Я не плохой парень — у меня в руках, блядь, плейлист, — а Боуи звучит зловеще: « Двадцать пять… Не хочу оставаться в живых », — и это про тебя, Вэйл? Ты решила покончить со всем, потому что я не пришёл? БЛЯДЬ БЛЯДЬ БЛЯДЬ. Я не лишусь надежды и проталкиваюсь мимо  астрологических шлюшек в атласных нарядах, и сейчас играет “Fatboy Slim”. «Praise You». Я не могу тебя похвалить. Я не могу тебя любить, и это песня из «Секса». Я — Кэрри на пляже, когда она узнаёт про Бига и Наташу, и некому будет придерживать мне  волосы, если меня стошнит, и нет.

Только не смей блевать, блядь.

Но у меня урчит в животе. Техно и вспышки одноразовых камер — не Никон, не Полароид, никаких летних зелёных оттенков , только картонные одноразовые камеры, которые потом окажутся на свалке. Это я? Ты меня выбросила? Я тебя  выбросил? Я замечаю коробку с надписью. Это твой почерк, доказательство твоего присутствия здесь: КЛАДИТЕ КАМЕРЫ В МОЮ КОРОБКУ. В твоей  коробке девять камер. Моя коробка. Моя.  Я проталкиваюсь сквозь монстров. “Botanica” — паршивое название для этого бара, ни один цветок здесь не выжил бы — и выхожу на улицу. Звоню тебе. Тишина. Звоню Дику. Тишина. Один из моих красных шаров застрял на заборе напротив. Ты меня любишь, а я опоздал. Я не буду паниковать. Дик во всём ошибался.

Экспозиция.  Ты в той задней комнате, ждёшь меня.

Смена кадра.  Я на улице, тот самый мудак, который продинамил тебя в день рождения.  Конец сцены.

Или нет. Девушки пьют, когда им грустно, а в баре темно. Я так торопился попасть в колизей, что не проверил основной зал. То самое чудо с перьями снова оживает во мне, и я возвращаюсь в Ад. За стойкой двое барменов. Женщина, которая хотела бы быть где угодно, только не здесь, и парень в майке-алкоголичке с ирокезом. Я выбираю парня — анти-Стива, который бы заметил именинницу в пластиковой, блядь, короне.

Многие парни бы заметили, особенно эти мудаки из «New Yorker». Гррр.

— Йо, чувак.

— Что будешь?

— Ты не видел именинницу?

— Ха. Она напилась в стельку. Ушла уже давно…. Хочешь купить ей шот?

Я представляю, как ты падаешь с « Титаника » с каким-то неумелым фальшивым Лео.

— Она ушла одна или с кем-нибудь?

Он смеётся и говорит, что так рад, что холост, и неужели никто не может оставить свое мнение при себе ?

— Ты пить будешь или нет?

Я бросаю десятку на стойку. Я не Биг. Я мелочен. Десятка — это не сотня, и я знаю, как выгляжу. Потерявшийся мальчик таскает ярко-розовый подарочный пакет  по переполненному бару после полуночи. Я проверяю Моторолу— нет. Ты мне ещё не перезвонила. Я ненавижу себя. Я должен был подготовиться получше. Я и готовился . Ты моя, блядь, девушка. Доказательство — в банановом пудинге из “Магнолии”, которым ты меня угощала на днях, и как я мог быть таким, блядь, тупым? Мне нужно тебя увидеть, Вэйл. Мне нужно знать, что ты делала, пока я сидел дома и мучил тебя своим отсутствием без какой-либо на то причины. Мне нужно знать, что я, блядь, упустил. Я делаю последний заход в колизей. Сую руку в твою коробку. Хватаю одну из этих картонно-пластиковых камер, и какая-то громкая полу-Шарлотта орёт:

— Эй! Это не твоё!

—---------------------------------------------------------------------------------------------

 Ещё как, блядь, моё, и Нью-Йорк создан для таких ночей.

4:12 утра, а фотолаборатория возле книжного открывается в семь. Я иду и иду, покупаю кофе себе и бездомным. Помогаю пьяной девушке сесть в такси и сую таксисту двадцатку, чтобы он точно довёз её до дому. Я хороший человек. Любимый. Любящий. Я не буду делать поспешных выводов и не буду оглядываться назад.

Да, Дик ошибался. Люди, которые часто правы, иногда ошибаются.

Мне надо было появиться в 9:31. Не надо было орать в Моторолу в восемь утра. Я понял. Какой же я, блядь, придурок, да? Готов поспорить, ты проснулась, блеванула в наволочку и проиграла моё голосовое Синтии. Готов поспорить, она тебе напела: « Вау, это совсем не крутой кот. Он что, думает, вы уже женаты? Оставь девушке немного личного пространства! ». В глубине души я это знал, правда, Вэйл? Я глупо поступил, когда позвонил тебе утром, хотя хотел тебя увидеть, быть с тобой. Мне надо было появиться у тебя около одиннадцати утра с розовым пакетом и шарами. Это твой день рождения, и ты меня не отталкивала. Ты бросила мне вызов — надо было сделать настоящий, блядь, грандиозный жест, а я провалился. Двойка с минусом. Я знал, что ты хочешь, чтобы я пришёл на твою вечеринку. И если бы я действительно совсем вырос , как Майки в конце « Свингеров », то так бы и поступил.