Три минуты и два часа спустя я сижу в подвале с книгой “ Наши тела, мы сами ”.

Я бегло просматриваю её и одновременно делаю генеральную уборку, и… я звонил в твой чёртов дверной звонок? Я трогал твой… Всё ещё не привык к этому слову на «к», и мне хочется плакать, но я не плачу. Мальчики не плачут , а когда Кэрри спрашивает Бига, плакал ли он, пока они жили порознь, он говорит «нет». Но я-то точно  слишком много слушал Синатру.  Я вонзаю швабру в пол. Вот кто я такой. У меня нет собственных мыслей. Раньше я жил в книгах, а теперь живу в «Сексе». Всё одно и то же. Муни прав. Я не мужчина. Я кружка. Пустая. Настоящие мужчины наливают в мою пустую голову свои знания, но я спотыкаюсь об собственные ноги и обжигаюсь, а потом снова становлюсь пустым. Жаждущим.

Наверху слышатся шаги, дверь открывается. Я смахиваю слёзы. Блядь, плачу. Разве я только что  не говорил, что не буду?

Свет мигает — выключается и включается. Это код Муни: немедленно иди наверх.  Я неохотно плетусь по лестнице, как ребёнок. Помню, когда у меня в голове крутилась та песня Бека. Я думал, что я лузер. Не знал ещё, что скоро стану секс-маньяком, который даже не в состоянии довести женщину до оргазма. Застёгиваю рубашку. Она не закрывает засос. И это не любовный укус, если ты меня не любишь, а ты не любишь, потому что как ты можешь меня любить? Меня просто нет. Я мысленно даю себе обещания.

Больше никаких цитат Кэрри и девочек. Или их мужчин.

Больше никакого кофе у Дика.

Больше не буду позволять мистеру Муни относиться ко мне как к дерьму.

Я найду другую работу. Настоящую работу.

Я сниму своё жильё. Где-нибудь на Ист-Сайде. Или на Вест-Сайде.

Я отдохну от людей.

Я буду читать, пока глаза не начнут кровоточить, пока правильно выбранный роман не подскажет мне, куда идти, кем быть, что делать со всеми этими белыми, блядь, рубашками. Я тянусь к дверной ручке, и это самое худшее в любви, в тебе. Как только я принимаю решение — стать наконец своим собственным, блядь, человеком и разобраться, кто я такой, — в конце пути я вижу только тебя. Как Майки в « Свингерах ». Ты — горшок с золотом в конце радуги. Но я не подойду к этому горшку, пока не забуду о тебе, о тебе и твоём прозрачном платье, и твоей левой ноге с шестью пальцами. Кэрри никогда не опускалась до таких глубин депрессии и отчаяния, а вот оно снова — слова, которые кажутся правдивыми.

Меня не существует, кого любить? Никогда и не было на свете.

Я иду дальше, волоча ноги по пустому залу магазина. Слишком ярко, слишком пыльно. Мать читает « Шарлотта Земляничка и Бесконечная Зима » своей маленькой копии. Чувствую, что сейчас чихну, и это облегчение — хоть на секунду потерять себя, чихнуть и чуть-чуть приблизиться к смерти.

— Будь здоров, детка.

Я оборачиваюсь и ДА!

— Вэйл!

Ты смеёшься надо мной — я громкий — и да, блядь, я громкий. Мне не нужна “ Наши тела, мы сами ” и Травмированный Дик и мистер, блядь, Муни, чтобы понять: это оно. Ты здесь. И ты бы не пришла, если бы не кончила. Я сделал это. Я позвонил в твой чёртов дверной звонок, и ты держишь два горячих стаканчика с кофе, и один из них для меня. Ты пришла. Ты здесь. Я забираю стаканчики, ставлю их на стойку и подхватываю тебя на руки — и не отпускаю. Я больше никогда тебя не отпущу. Ты обнимаешь меня крепко, как веки глаза. Это ты. Ты . Мы стоим так, ставшие одним целым, и я забираю все свои слова назад, Вэйл. Каждое. Особенно самые худшие — ту часть, где я сказал, что ты не можешь меня любить, потому что меня нет.

Я ошибался. Я человек. Ты меня любишь. И спасибо Господу за «Секс в большом городе”, блядь. Спасибо Господу за Дика.

— Я скучала по тебе, Кьюсак.

— Я тоже.

— Кхм.

Я ставлю тебя на пол, и ой-ой… Это Вагина. Ты сверлишь её взглядом так, что становится ясно: Дик — гений. Ловушка с ревностью… сработала. Я представляю вас друг другу. Коротко и ясно. Вагина, Вэйл. Вэйл, Вагина.

— Хм, — говоришь ты. — Я не знала, что у тебя есть коллега.

Этот тон твоего голоса, этот жар в нём… ты не просто меня любишь. Ты нуждаешься во мне. Я и правда довёл тебя до оргазма.

— Ага, — говорю я. — Мистер Муни хочет, чтобы нас было двое, из-за воров и всего такого.

— Ой, — мурлычет Вагина. — Я что, твой маленький секрет, Джоуи?

Тебе это не просто не понравилось. Ты её, блядь, возненавидела и, кажется, сейчас врежешь ей. Выражение твоего лица — Кэрри Брэдшоу так никогда не сделала бы, — и ты глубоко вдыхаешь, будто санитары уже идут к тебе со шприцем.

— Интересное платье, — говоришь ты. — Редко когда увидишь человека в маленьком чёрном платье посреди бела дня.

Вагина теребит тонкие бретельки и ощупывает всю себя, а я думаю, не убьёшь ли ты её.

— Ага, это точно.  Бедный Джоуи, правда, немного  отвлекается….

Ты дрожишь всем телом, и винишь не меня — винишь её . Я не знал, что ловушка с ревностью сработает, тем более, настолько хорошо, и книжный магазин превращается в ринг, и это лучший день в моей жизни. Вы ругаетесь. Словесная кошачья драка, дуэль двух женщин, которые сражаются за меня и моего «Портного», и подколки сыплются одна за другой. Вагина говорит, что твои берцы милые и выглядят такими-такими удобными, а ты отвечаешь, что когда работала в сфере обслуживания, то никогда не носила шпильки, а Вагина говорит, что она танцовщица и привыкла ходить на каблуках , а ты — жаль, одними танцами сыт не будешь — мяу, — а она говорит, что у тебя шпинат в зубах застрял, а ты — что сегодня шпинат не ела, а она — что, наверное, это что-то со вчера, будто ты, блядь, зубы не чистишь, и я бы хотел заснять происходящее на плёнку, Вэйл.

Ты вздыхаешь. Она вздыхает.

Она берёт стаканчик кофе, который ты принесла для меня, и о Боже, о чёрт. Это запрещённый приём. Она делает глоток твоего кофе, и она — та самая развратная молоденькая барменша, которая положила глаз на Эйдана, а ты — спокойная, крутая, собранная Кэрри. Но потом она выплёвывает этот кофе и вытирает свои пухлые блестящие губы тыльной стороной ладони.

— Фу.

Надеюсь, ты её не убьёшь, Вэйл. Я не хочу навещать тебя в тюрьме.

Вагина вздрагивает и протягивает мне кофе, будто проверила для меня нет ли там яда.

— Предупреждаю, детка… — Внезапно я стал для неё “деткой”. — Твоя  подружка забыла положить сахар.

Ты пыхтишь, дуешь и сносишь её домик.

— Джо ненавидит сахар.

Вагина смотрит на меня так, будто ты какая-то тупая покупательница. Говорит, что это занятно , что я не упомянул, что у меня есть девушка, а ты отвечаешь, что я классический джентльмен  и не хотел ставить Вагину в неловкое положение.  Вы обе сейчас разорвёте меня пополам своими когтями и языками, и я дома. Это дом. Я чувствую, как в мозгу формируются новые нейронные связи. Меня любят. Ценят. На меня охотятся. Я верил в Дика и Тома Круза, и я верил в тебя, правда, Вэйл? Я обнимаю тебя за плечи — нельзя держать тебя в ловушке ревности вечно, — а ты гладишь меня по руке — этот раунд ты выиграла, выиграла вчистую, — и звенит дверной колокольчик — покупатель, — и Вагина идёт вперёд к входу. Я чувствую, как ты ненавидишь её за то, как она щупает свои бёдра, будто избавляется от воображаемого зуда.

Ты толкаешь меня локтем. Шлюха.

Я улыбаюсь тебе. Мадонна.

Покупатель просто бродит по залу и помощи не хочет, а Вагина хватает “Voice”, сворачивает его трубочкой и шлёпает меня по заднице.

Опять ты, кажется, готова её убить. Опять я ужасаюсь мысли, что ты окажешься в клетке.

Вагина пытается вызвать у тебя ревность. Рассказывает про наш день, как помогала мне  искать квартиру. Ты такая позеленевшая, такая сбитая с толку, и это… Из твоих ноздрей идёт дым?

Она смотрит на меня, а не на тебя.

— Тебе надо заценить то объявление, которое я нашла в “ Voice ”.