Это ты. Дик смотрит на меня. Будь спокоен . Я спокоен. Я спокоен?
— Привет. Вэйл.
— Привет.
Ты едва можешь на меня взглянуть — тебе стыдно, ты влюблена — и переводишь взгляд на безопасное место, бесполое место, смотришь на Дика.
— Можно мне двойной кофе?
Дик говорит, что сделает, а ты чихаешь. Я опрокидываю держатель для салфеток, когда тянусь за салфеткой для тебя, и ты смеёшься надо мной.
— Ой, — говоришь ты. — Я в порядке. У меня есть платок.
В твоём голосе послышалось что-то плохое. Нечто холодное. Язвительное.
Мне надо было, блядь, тебе позвонить. Я РАЗРУШИЛ ДЕНЬ ЛЮБВИ.
— Эй, ну вот мы и здесь. То есть, с Днём святого Валентина!
Ты смотришь на меня, будто я тот псих, который считает, что “Pop Rocks” и члены сочетаются друг с другом.
— И тебя.
« И тебя » — это не « я тебя люблю » (надо добавить ещё U2), и мне нужно спасти ситуацию. Исправить её. Я чувствую твою боль. Я не побежал за тобой. Не позвонил, чтобы узнать, добралась ли ты домой, и пути назад нет. Но это нечестно, Вэйл. Ты тоже не всё сделала правильно, и ты не оставляешь мне выбора. Мне нужно вернуть свою силу. Спрятать, блядь, плейлист, убрать сердце со стойки и выплюнуть тебя так же, как ты выплюнула меня, но ПОЧЕМУ Я, БЛЯДЬ, ТЕБЕ НЕ ПОЗВОНИЛ? ПОЧЕМУ?
— Йо, Дик. Можно мне стаканчик с собой?
Ты раздражена. Шмыгаешь носом.
— Ну что ж, раз у кого-то есть дела…
— Ничего особенного, — говорю я. — Надо кое с кем встретиться…
Мне мерзко от того, что приходится играть с тобой, но таковы правила обращения с женщинами, правила тел. Нет боли — нет результата, и Дик одобряет. Он подаёт тебе латте. В керамической чашке. Мол , Джо куда-то идёт, а ты просто сидишь. Ты избегаешь моего взгляда так же, как в туалете, и я знаю, Вэйл. Мне тоже больно. Но разве я тебя выплюнул? Разве я сжёг тебе интимные места?
— Ну что, как дела, В? Сокращаю твоё имя до одной буквы. Лениво жестоко — так, что если ты обидишься, будешь выглядеть сумасшедшей. — Как ты?
Ты киваешь на свой латте.
— Хорошо. Отлично, если честно.
«Если честно» звучит паршиво, и Дик сказал бы, что надо тебя подколоть, но мне хочется тебя обнять, блин.
— Круто, — отвечаю я. — Хорошо проведёшь остаток выходных?
Ты снова на меня не смотришь. Ужас.
— Сегодня четверг, Джо.
— Точно. Так… Хорошая у тебя выдалась неделя?
Ты сморкаешься в этот грязный платок.
— Сначала ты расскажи.
Дик вскидывает подбородок — Ты справишься , — а ты скрещиваешь ноги — Я справлюсь. Я отмахиваюсь от расспросов, а ты буквально висишь на краешке стула. Дик прав. Любовь — это война. Это война. Ты нервничаешь. Думаешь, не водил ли я какую-то другую девчонку на ферму Старика Джонсона , и я не могу удержаться. Ты слишком милая. Я кидаю тебе кость.
— Ну, как там Синтия? В тот вечер она выглядела довольно несчастной…
Я молодец. Разрядил обстановку, и ты теперь журчащий ручеёк, разглагольствуешь про Синтию. Расслабилась. Дик снова ловит мой взгляд — Хорошая работа, сынок , — и смеяться над Синтией — это наш способ говорить, не говоря на самом деле. Ты тараторишь быстро, как перегретая “Red Corvette”. Мне хочется взять тебя за руку, успокоить. Ты винишь во всём День святого Валентина — он всегда сводит Синтию с ума, и это тупой праздник, ещё хуже, чем канун Нового года, — и вот ты уже переключилась на другую тему.
— Видишь ли, Джо, есть причина, почему мы не отмечаем праздники в «Сексе»… Ладно, неважно. Я забыла. Ты же не смотришь мой сериал.
Ты запихиваешь в рот конфету “Andes”. Девять утра. Ты монстр. Влюблённый маленький монстр.
— В общем, — продолжаешь ты, — мне надо помочь подруге на работе и разослать розовые страницы.
— Круто. А розовые страницы — это что-то к Дню святого Валентина?
Мёртвый взгляд. Грустные глаза.
— Нет. Но ты, в общем-то, плохо представляешь, чем я занимаюсь.
Я не понимаю, что пошло не так, но ты уже встаёшь. Нет. Ты не имеешь права снова меня бросать. Ты скатываешь обёртку от “Andes” в маленький шарик, хватаешь мой бумажный стаканчик. Переливаешь кофе из своей керамической чашки в мой бумажный стакан, и зыбучие пески затягивают меня, и ЧТО, БЛЯДЬ, ТАКОЕ РОЗОВЫЕ СТРАНИЦЫ. Я смотрю на Дика — он бесполезен, — и мне хочется увести тебя домой. Мне следовало увести тебя домой.
Это выводит меня из равновесия. Осторожно, Джозеф.
— А что ты будешь делать потом?
Ты смотришь на меня, будто я рехнулся , будто это не ты сводишь меня, блядь, с ума.
— Сегодня четверг. Я же сказала. Я работаю.
Это не четверг. Это День святого Валентина. К чёрту Дика. К чёрту «игру». Я не хочу с тобой играть. Я хочу быть с тобой.
— Круто. Тогда как насчёт визита в «Serendipity» вечером?
Большой замах, и Дик меня, блядь, убьёт. Ты потягиваешь кофе. Он прячется за кофемашиной. Ты пока не сказала «нет», а отсутствие «нет» — это возможность «да». Но потом ты делаешь нехороший жест своими волосами. Трясешь ими.
— Посмотрим. Безумный денёк, эти розовые страницы и всё такое…
Я идиот. Мне не следовало приходить именно в ту кофейню, где ты можешь меня найти. Мне следовало не отходить от тебя ни на шаг в тот вечер. Мне следовало позвонить. Мне следовало прийти сюда с этим сраным плейлистом, а не тянуть до сегодняшнего дня, чтобы начать делать его. Я тебя теряю, и серьёзно. ЧТО ТАКОЕ РОЗОВЫЕ СТРАНИЦЫ? Тишина — это тяжесть, и я не могу её ни поднять, ни поставить. Ты теребишь берет, будто это не ты отсасывала мне на полу в грёбаном грязном баре в Митпэкинг-дистрикте.
— Ладно, мальчики. Похоже, мне пора.
Мальчики. Нет. Я твой мужчина, и это мой последний шанс. Я мельком показываю тексты из плейлиста.
Ты улыбаешься. Девчонки есть девчонки. Вам нравятся милые жесты.
— А это что?
— А как насчёт того, чтобы я рассказал тебе об этом в «Serendipity»?
— Ты с ума сошёл, если думаешь, что сегодня там будут свободные столики.
Ты ухмыляешься так, будто хочешь меня, будто нет проблем с тем, что мы оба знаем: “Pop Rocks” были плохой идеей, блин.
— Ну, может, я и сошёл, мисс Гандерсон. Увидимся там в восемь?
— Ты забавный, Кьюсак.
ЭТО «ДА»? ЭТО «НЕТ»?
— Так это «да»?
Дик кашляет, потому что это прозвучало как мотивирующий плакат в кабинете мисс Фраскаторе. Ты собираешь свои вещи. Нет. Пожалуйста, не уходи, девочка. Я застыл, как горячий шоколад. Бессильный. Я не могу сделать то, что хочу, потому что хочу врезать тебе по голове и удержать здесь. То есть, не в прямом смысле. Я встаю, потому что встаёшь ты, спотыкаюсь, и ты смеёшься надо мной.
— Вольно, солдат.
Никакого зрительного контакта, только лёгкий взмах руки — и всё. Ты ушла.
Дик хватается за голову. Стонет.
— Голдберг, какого хрена?
— Что значит «какого хрена»?
— Ты только что пригласил её на свидание в День святого Валентина.
— Мне показалось, что так будет правильно.
— Я даже не знаю, с чего начать, парень. Но должен отметить… ты до сих пор не знаешь, что такое розовые страницы?
— А ты знаешь?
— Господи, — говорит он. — Розовые страницы — это сценарий. Правки приходят на бумаге разных цветов, и это код… и это большая часть её работы.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я продюсер.
ХЕРНЯ, ОН БАРИСТА.
— Ну, а я не продюсер.
— Но ты пытаешься её трахнуть, так что, казалось бы, мог бы говорить на её языке.
Он трёт лоб, будто мне нужен колпак дурака (это высокий остроконечный бумажный колпак, который в старых школах (особенно в XIX – начале XX века) надевали на голову ученику в наказание за глупость или плохую успеваемость) , а потом раскачивает свои армейские жетоны. У него был брат. Брат — это учитель.
