Никто здесь не умеет танцевать, как Джон Траволта. Никто не ищет любовь.

Они покупают дорогущее пойло, только чтобы пролить его, а тебе это место нравится, а мне — нет . Я больше не выдерживаю. Шум. То, как ты была у меня в руках, а в следующий миг уже пропала. У мира хватает наглости просто двигаться дальше, будто для меня всё не кончилось. Даже Ангус едет в место получше, а Вагина… она будет здесь завтра, и послезавтра, и послепослезавтра. Синяя плитка становится красной только для того, чтобы через десять секунд снова стать синей, и другие люди тоже так делают?

Они тоже притворяются на публике и живут в своих сине-чёрных головах?

— Голдберг.

Это Дик. Снова на меня злится.

— Чего?

— Давай выпьем по стопке “Goldschläger”. В твою честь, мой мальчик.

Я отказываюсь, а Шлиц закатывает глаза. Он от меня устал. Эти парни больше не будут меня приглашать, потому что я лузер, детка, и мне самое место в подвале с пишущей машинкой по имени Гектор . Музыка тоже не помогает. «Golden Years». Ода любви от Боуи, которая длится и длится. Ты меня любила? Тебе разве не нужен шарф? Неужели меня так легко забыть?

Какой-то ублюдок врезается в меня, а я занимаю свою лузерскую позицию, втиснутый за спинами Дика и Шлица, цепляющийся за них, как третий лишний, избитый неудачник, которым и являюсь. Сегодня этого уже не скрыть. Я круглый колышек, а бар — как весь мир. Как ты.

Квадратная, блядь, дырка.

Я здесь не на своем месте, и дома я не на месте, и мне не хочется читать книгу или бродить по улицам в поисках старых пишущих машинок. Я разрушен. Толпы девчонок, девчонок, девчонок  больше меня не интересуют. Мне нужна ты.

Ты ты ты ты ты.

И это не я. Я тот парень, который хочет всех женщин, всегда, и что со мной случилось, Вэйл? Почему все другие девчонки для меня мертвы? Из-за тебя? Ты ведьма? Почему мне не нужна эта астрологическая шлюха, которая на меня глазеет? Почему я не могу перестать о тебе думать? Я не могу винить Дика за то, что он велит мне перестать быть такой девчонкой , потому что на каком-то уровне реальности он прав.

Ты просто какая-то девчонка. Ты не моя девчонка. И как он говорит… А что в этом вообще было такого? Что такого особенного? Ну да, мы тусовались. Пара чашек кофе, немного тук-тук-тук  в IM, вся эта грёбаная телефонная чехарда.  У нас было своё 11 сентября в тонущей гостиной. Но мы же так и не сделали это. Мы так и не спустили корабль на воду. Мне не стоило раскисать. Вокруг целый мир, и конкретно здесь тоже. Люди встречаются. Спят с кем попало. Парни хотят засунуть агрегат в эту девчонку и в ту, во всех девчонок, а я хочу только в тебя. Девушки, парни, все… Люди ходят на несколько свиданий с кем-то, а потом разворачиваются и идут с кем-то другим. Но не я, нет. Мне бы выпрыгнуть с корабля и подкатить к этой астрологической шлюхе, и ещё перестать использовать это прозвище.

Это нечестно. Это ядовито. Не таким мужчиной я хочу быть.

И тут я чувствую это своим нутром. Где-то рядом с заплесневелым мясным рулете, который всё никак не переваривается.

Мне нужно уехать из Нью-Йорка. Ты его испортила, Вэйл. Куда бы я ни пошёл — везде одно и то же, каждое место — просто место, где я не могу увидеть… Стой.

Кто-то хлопает меня по плечу, и я хочу, чтобы это была ты, и я оборачиваюсь — и Фрэмптон оживает. Это ты.

— Это ты, Джо?

Да! Да, это я, и да, это ты. Ты здесь, в этом баре. Ты ахаешь, вскрикиваешь и любишь меня глазами, руками. Берёшь моё лицо в ладони, будто я — тот самый.

— Детка, что с тобой случилось?

Я не лузер, детка, иначе ты бы не назвала меня деткой . Я говорю, что мне жаль. Говорю, что должен был остаться там, в кофейне, а ты отвечаешь, что это неважно.

— Боже мой, Джо. Что с тобой случилось, детка?

Дик бросает на меня взгляд, и я делаю это. Я накручиваю себя, подбадриваю , и плету байку про драку с наркоманом, который пытался ограбить старушку. И всё в точности, как сказал Дик. Ты веришь! Называешь меня героем, обнимаешь, и нет места, где мне было бы лучше.

— Детка, — говоришь ты. — То есть я чувствовала, что что-то не так… Это на тебя совсем не похоже — динамить меня, и я не знала, что произошло, но я просто… Бедный мой. Давай тебя приведём в порядок.

Ты всё-таки хочешь зализывать мои раны, и мы пробираемся сквозь липкий котёл из Синтий и Вагин. Соблазни и уничтожь. День Д — это День святого Валентина!  Всё было по-настоящему. Ты ведёшь меня в туалет, а в туалете есть дверь, которая закрывается, дверь, которая запирается.

— Боже, — говоришь ты. — Я сейчас так плохо поступлю, но пошло оно всё. Я скучала по тебе, детка.

Ты падаешь на колени и хватаешься за мой ремень. Говоришь, что тебе было невыносимо ждать меня в «Бинери». Мой приятель Дик сказал, что я, возможно, сегодня буду здесь, поэтому ты пришла, и я должен этому парню пиво, а ты расстёгиваешь мне ширинку. БАМ! Джинсы падают на пол, ты на полу, Боуи парит в воздухе, а твой рот мокрый. Чудо в перьях. Надежда.  Ты обхватываешь меня губами, и Маленькая Мисс Язычок двигается вверх-вниз, быстро и медленно. Тоуна Бёрч в четвёртом классе, которая ела мороженое у фургона “Mister Softee”; мой первый стояк, наверное. Ты — Тоуна, ты — каждая женщина, которую я когда-либо хотел, всеми своими десятью тысячами рук впиваешься в мои ноги, и я не лузер, детка, но да. Ты меня сейчас убьёшь.

Я тяну тебя за волосы. Моё. Ты смотришь на меня снизу вверх. Моя.

Ты возвращаешься к делу, Боуи растворяется в свете, в белом филадельфийском фанке, и ты… Стой.

— Почему ты остановилась?

Ты подмигиваешь мне и зубами разрываешь обёртку, и серьёзно, Вэйл?! Мы что, будем делать это здесь? Мы будем трахаться? Ты поднимаешь маленький пакетик. Это не презерватив, и ты не Вагина, так какого хрена ты держишь “Pop Rocks”?

— “Pop Rocks”?

— Доверься мне, — говоришь ты. — Это усиливает удовольствие или что-то вроде того. Даже в “Космо” недавно об этом писали. Не то чтобы я читала этот журнал, но Синтия читает, так что потом ей спасибо скажем. Готов?

Нет, я не готов. Моего Портного и твоего рта достаточно, точно так же, как меня одного достаточно. Или нет?

— Мы можем просто… Тебе не нужно этого делать.

— Джо, ну серьёзно. Это весело. И я вроде пьяная, но не сильно. Я знаю, что делаю.

Я почти уверен, что парень не имеет права указывать девушке, стоящей на коленях, что ей нужно делать, поэтому даю добро. Ты высыпаешь немного “Pop Rocks” на Маленькую Мисс Язычок и снова берёшься за моего Портного, и это хорошо, это… Стой. Этот звук и это потрескивание, будто Щёлк, Хрусть и Хлоп (это имена трёх эльфов-талисманов хлопьев Rice Krispies)  устроили вечеринку на моём, блядь, Портном, а это моя крайняя плоть. Моя чувствительная кожа. Боль, боль.  Ты этого хочешь, ты сказала, что мне понравится, поэтому я закрываю глаза и доверяюсь тебе, как учила мисс Фраскаторе, и не успеваю оглянуться… Да. Боль соединяется с удовольствием, и ты… Ты… ты, ты… ты осуществляешь мои мечты . Я говорю, что уже почти, а ты облизываешь моего Портного, будто это рожок мороженого. Я чувствую, как твои руки подгоняют меня — Кончай, Джо, кончай , — и я слушаюсь.

Я кончаю, Джо, кончаю и схожу с ума, в хорошем смысле. Ты меня съела. Ты меня убила. Ты мной владеешь. А потом ты… выплёвываешь меня.

17

В 1983 году Принс написал про девчонку, которая слишком торопится. Ты знаешь эту песню, Вэйл. Все её знают. «Little Red Corvette». Ту, где Принс признаёт, что должен был сразу понять: с этой девчонкой будут проблемы. Были знаки. Она парковала машину так, будто в любой момент готова сорваться с места. У неё был «карман, полный презервативов, некоторые уже использованные». Намёк, намёк.  Но Принс в неё влюбился; позволил увезти себя «туда, где лошади скачут свободно».