Подкорми эго, набей его.

— Она боготворит твою бывшую, Кэролин Бессетт, и хотела посмотреть твою квартиру…

— И выпить моего вина…

Я смеюсь, как Кьюсак в обществе Пайвена, и пропускаю это замечание мимо ушей. Взгляд прикован к цели.

— А разве это не обычное дело? В общем, как я сказал, мы же кореша, да?

— Конечно, — соглашается он. Предлагает мне тёплый новый «Хайнекен». На этот раз банку.

— Кореша.

Я беру «Хайнекен» и открываю. Снова повторяю хорошую новость, чтобы она не улетела в крэковую трубу.

— Я хотел, чтобы ты узнал первым, приятель. До того, как Муни выставит её на продажу. У нас есть подписанная гранка « Двадцать седьмого города ». И в отличие от Муни… Ангус, ну же. Сколько раз мы тут зависали? Я тебе её продам. Ты же меня знаешь. Ты знаешь, что мне плевать, что ты вытворяешь с книгами.

Странное дело, Вэйл, но это правда. Мне действительно плевать на гранку. Ты на первом месте — это произошло быстро — и что такое мысль по сравнению с чувством? Что такое гранка по сравнению с девушкой? Я едва тебя знаю, но уже чуть меньше волнуюсь о мире. Уже знаю, что сделаю и буду делать ради тебя что угодно.

Ангус потирает живот.

— Я люблю огонь.

Я бы с удовольствием поджёг его. Улыбаюсь.

— Ну так давай. Позволь мне продать тебе этого белого кита.

— Это нереально. Муни никогда не продаст мне эту гранку.

— К чёрту Муни. Мы сделаем это сами. Только ты, я и большой белый кит.

— Поправка, — говорит он. — «Ты, я  и большой белый кит».

Видимо, я ничем не отличаюсь от девчонок, которые не любят, когда их поправляют, и киваю.

— Ну, это круто, Джимбо. Прям реально круто.

Только мудаки говорят « круто », и я отпиваю тёплой голландской мочи из банки. Жаль, что не взял зубную щётку, но не взял.

— Круто, — повторяю я. — И ты знаешь расклад. Наличка или чек. Две тысячи четыреста баксов.

Он глубоко затягивается косяком, трёт живот, и почему у него пластырь на пупке? Он вытаскивает из-под дивана шарф. Красный. Твой. Завязывает его на шее так, что сразу понятно: он никогда никого не полюбит и его никто не полюбит.

— Так, — говорит он. — А как ты это провернешь?

Я вырву этот шарф из его холодных мёртвых рук.

— Насчёт Муни не волнуйся. Я с ним разберусь.

— Нет, — говорит он. — Как ты достанешь деньги?

Он, должно быть, под кайфом. « Дым и зеркала ».

— Это не я покупатель. — напоминаю я ему.

Но он не смеётся, Вэйл. Он смотрит на меня, нюхает твой шарф и облизывает твой шарф.

— Подожди, — говорит он. — Ты думаешь, я заплачу  за гранку?

ОН ЖИВЁТ В ДОСТАВШЕМСЯ ПО НАСЛЕДСТВУ ПЕНТХАУСЕ, А Я — В КАРТОННОЙ КОРОБКЕ.

— Ангус, я получаю десять баксов в час.

— Ты вломился ко мне в дом.

— Только чтобы произвести впечатление на девушку. Ты же понимаешь. Ты знаешь, как это бывает.

— Ты открыл «Шато д’Икем» 1949 года.

— Мы можем взять тебе новую бутылку.

— Это бутылка вина за десять тысяч  долларов, Джимми. И это моё любимое вино.

НАРКОМАНЫ НЕ МОГУТ БЫТЬ ВИННЫМИ СНОБАМИ.

— Извини, Ангус. Если бы я хоть что-то смыслил в вине, я бы никогда не открыл эту бутылку, а если бы у меня были такие деньги, я бы купил тебе и гранку, и вино, но всё действительно очень просто. У меня даже расчётного счёта нет.

— Дело не в деньгах, Джимми, — ГОВОРИТ ЖИРНЫЙ БОГАТЫЙ СВИН, сдирая пластырь с пупка и жуя его. Но я ничем не лучше. Почему я просто не предложил тебе «Хайнекен»?

— Знаешь, что сказал бы про тебя мой наставник по трезвости…

ЕГО НАСТАВНИК ПО ТРЕЗВОСТИ — ПЛОД ЕГО ЕБАНОГО ВООБРАЖЕНИЯ.

— Ангус, у меня нет двух тысяч четырёхсот долларов.

— Тогда заплати кредиткой.

— У меня нет кредитки.

— Ну, и правильно, Джейк. Не заводи кредитную карту, а если и заведёшь — бери “Amex”. Или “Discover”. Но погашай долг каждый месяц. Папа подкинет деньжат, потому что все папы разбираются в процентных ставках… Такому парню, как ты, Джейк…

МОИ РОДИТЕЛИ — НЕ ТАКИЕ РОДИТЕЛИ.

— Хороший совет, Ангус. Спасибо. Круто.

Гостиная тонет, причем быстро. Я не продумал план до конца. Ангус уже на ногах. Он шарится по комнате в поисках апельсина, чтобы не заболеть цингой (помогите мне), и в итоге довольствуется крэковой трубкой и вздыхает.

— Вот он, Джимми. Момент, когда для меня всё меняется. После того, как я сожгу « Двадцать седьмой город », я вернусь в реабилитационную клинику…

ХЕРНЯ ПОЛНАЯ.

— И не в ту дыру в Нью-Мексико. Я сделаю всё правильно. Поеду в “Promises”…

Ты же знаешь, что они говорят.

Мне не нравится, как он держит паузу, как превращается в моего личного Джокера.

— Ты не двинешься вперёд, пока не возьмешь на себя ответственность, Джеки…

Он швыряет трубку, чтобы поковыряться в проигрываете, а голуби за окном снова курлычут.

— Чистая правда, — соглашаюсь я.

Пока он сыпет кокс на Принса:

— В реабилитационных клиниках учат  как быть мужиком…

Он выкладывает здоровенную дорожку, трясёт головой, и клянусь, в воздухе уже мотыльки. Крошечные.

— Ты вломился ко мне в дом и говоришь, что тебе жаль, но это всего лишь слова.

— Ангус, я не могу… я не могу заплатить за книгу.

Он ухмыляется и говорит, что это не его проблема, и я не единственный живой парень в Нью-Йорке . Я — САМЫЙ ТУПОЙ, БЛЯДЬ, ПАРЕНЬ В НЬЮ-ЙОРКЕ. НЕТ НИКОГО ЖАДНЕЕ БОГАТЫХ. Дыши, Джо, дыши. Он делает ещё одну дорожку, голуби плачут, и у меня нет этих денег, Вэйл. У меня нет таких денег. Я хочу сойти с этого корабля. Сейчас. Я щёлкаю пальцами так, как делают люди, когда их осеняет великая идея, идея, которую подала мне ты.

— Как насчёт такого, старина? Что если я отработаю? Эти две тысячи четыреста баксов. Я могу быть твоим ассистентом.

Он смотрит на меня так, будто не почёсывает очередной  пластырь, болтающийся на лобке, торчащем из его грязных боксеров.

— Мне не нужен ассистент. Я еду в реабилитационную клинику.

НЕТ, БЛЯДЬ, НЕ ЕДЕТ, и на нём всё ещё твой шарф, и он говорит, что у него дела — нет, блядь, нет у него никаких дел, — а коридор теперь длиннее, чем когда мы сюда пришли, и я  твержу ему, что у меня нет денег. Нет накоплений. Я снова рассказываю про коробку. Я живу в коробке… Я живу в картонной коробке.

Он смотрит на мои кроссовки.

— Конверсы?

Я киваю, а он фыркает, будто Конверсы — это Хьюго Босс.

— Считай, что это твоё первое лето в Мэне.

Да пошёл ты, Ангус. Пошёл ты.

— Моё что?

— Твоё первое лето в Мэне, Джимми. Мама с папой оставили меня одного в доме в Мэне, когда мне было пятнадцать или четырнадцать. Вся прислуга уехала. Мне пришлось всё делать самому — готовить завтрак, спускать говно… Вот так мальчик становится мужчиной. Серьёзно, Джек. Получай удовольствие.

С этими словами он вызывает лифт и заталкивает меня внутрь.

— О, Джимбо, — говорит он. — Если ты не переживёшь своё первое лето в Мэне, если я не получу этого Франзена до того, как через две недели поеду на реабилитацию, если ты забудешь накрыть бассейн, когда пойдёт дождь, то вода из него затопит патио… Ты когда-нибудь был в колонии для несовершеннолетних? Видел, как бассейн переливается в игровую комнату?

Он швыряет мне твой шарф, и створки лифта смыкаются.

На улице я блюю тёплой голландской мочой, а горгульи хмуро смотрят сверху. 4:46 утра. Я набираю твой номер. Автоответчик. Звоню на домашний. Автоответчик. Так мне и надо. Я не могу к тебе пойти. Я не знаю, где ты живёшь, но ходьба помогает. Я сделал то, что ты хотела. Ты попросила спасти твой шарф — и я справился. Я подношу его к носу. Вспоминаю твои руки на себе. Ты хочешь меня. Ты всё ещё меня хочешь. Этот шарф не особенный. Он из Гэп. Ты его спрятала, потому что девчонки так делают. Намеренно оставляют разные мелочи, чтобы был повод вернуться.