— Ладно, — говорит он. — Папочке нужно выпить пивка.
11
Пивко Ангуса… забивает мой холодильник (Это отсылка к песне Weezer «Say It Ain’t So») , и я гадаю, увижу ли ещё когда-нибудь Муни или своего настоящего отца, который не знает, где я живу. Я потерян. Ты потеряна. Одна в ночи. Ты думала, что будешь смотреть свой ситком с новым горячим парнем, но я всё мастерски просрал, а Ангус достаёт пару бутылок «Хайнекен» из тумбы под телевизором. Он открывает одну зубами и выплёвывает крышку на пол. Я не сдамся. Ты ушла бог знает куда, и «чудо в перьях» умирает, но ещё не скончалось совсем. Надежда есть.
Ты подмигнула.
Я держусь за свою Нокию — настоящую спасательную шлюпку, единственную связь с тобой.
— Мне, наверное, стоит проверить, как там Вэйл.
— Зачем? Она большая девочка… Хотя нет, она довольно низенькая.
ПРАВИЛЬНОЕ СЛОВО — НЕВЫСОКАЯ, ТЫ, УБЛЮДОК, — и он насыпает кокаин на конверт от диска и вздыхает.
— Я тебе рассказывал про свою бывшую? Келли Деймон. Демоница. Вот это была женщина… Вылитая Кэролин Бессетт.
Нет времени слушать это дерьмо. Теперь мой черёд спасать тебя. Но Ангус с каждой секундой всё больше уходит в отрыв, меняет диск Фрэмптона на « Purple Rain ». Он пинает невидимых Келли-Демониц, и я мог бы рвануть прочь отсюда, но не могу — из-за его, блядь, пистолета. Мне нужно сохранить работу у Муни. Мне нужна своя, блядь, квартира, своё, блядь, масло и кожа.
Так продолжается, кажется, часами: Ангус пересказывает свою самовлюбленную фальшивую, блядь, трагедию, а я сижу в вольтеровском кресле и делаю вид, что потягиваю «Хайнекен» из закрытой банки. Мне нужно позвонить тебе. Мне нужно убедиться, что ты в безопасности, и услышать твой голос, пока ты не успела рассказать Синтии про весь этот пиздец или какой-нибудь ночной охотник не впился тебе в кожу и не содрал с тебя колготки. Мои.
— Джейкоб, — рявкает он.
Какой у меня выбор? Я отвечаю.
— Что такое, Ангус?
Он швыряет первое издание «Возлюбленной» в камин. Это, блядь, Тони Моррисон, и мог бы я украсть пистолет и убить его? Нет. Я даже мышей, которые заползают в сраный магазин, убить не могу. Я ёрзаю. Я отстой. Увижу ли я ещё когда-нибудь твои губы?
— Ангус, мне нужно отлить.
Обычно он советует ссать в камин, и обычно я готов потерпеть. Не хочу подхватить заразу с унитаза, полотенец, воздуха. Но сейчас он в открытом космосе, пытается грызть ногти на ногах. Я поднимаюсь с кресла, пока он бьётся, как рыба, которая только что стала человеком, и иду по коридору. Закрываю дверь в ванную и звоню тебе. Гудки.
Всё кончено? Нас больше нет?
Потом…
— Джо?
На фоне шум. Жизнь. Мужчины.
— Вэйл, слава богу. Ты в порядке?
Ты смеёшься, и ты уже выпила, может, две стопки.
— Я отлично. Встретилась с Синтией в “Jake’s Dilemma” и наткнулась на друга…
Этот друг — парень? У него есть член? Ты роняешь телефон и благодаришь какого-то мужика, что он поднял его, и мой Портной от этого не в восторге, а ты стонешь.
— Блядь.
— Вэйл, ты в порядке? Я сейчас отсюда выберусь…
— Детка! Я такая тупая.
— Ты не тупая.
— Нет, в смысле… я оставила там шарф. Он красный… кажется. Или я его вообще не надевала? О боже, я так напилась… Я не умею пить шоты. Или космополитены…
Какой-то мужчина окликает тебя. Гандилокс! Судя по звуку, ты говоришь ему « тсс ». А потом возвращаешься ко мне.
— В общем, забери его, если увидишь!
Конец. Твой голос творит со мной чудеса, даже несмотря на то, что ты пьяная. Я уже вижу в сложившейся ситуации плюсы. Я ничего не украл, и ты физически не пострадала. Ты занялась самолечением, что неудивительно. И ты не сбросила мой звонок на автоответчик. Ты всё ещё хочешь меня. Ты выбралась на свободу. Ты использовала свои женские чары. У меня таких нет — не думаю, что у парней бывают чары, — но у меня есть кое-что другое. Я плещу холодной водой в лицо и шлёпаю себя по щекам так, как новорожденных шлепают по попам.
Я найду твой шарф, и вскоре будет горячий шоколад со льдом. И секс.
Я возвращаюсь в гостиную, а он там, блядь, валяется в нашей коже и нашем масле и ковыряет пластырь на соске.
Я бросаю свою бутылку « Хайнекен » на журнальный столик и шарю глазами по комнате в поисках твоего шарфа.
— Так, Ангус, старина, мне пора.
Он смеётся и ковыряет другой пластырь на животе.
— Она даже не сексуальная, Джо.
Теперь он запомнил моё имя, и я задумчиво мычу.
— Ангус, приятель, извини, но мне правда пора.
— Ой, мальчик сказал «извините».
Я не хочу здесь сдохнуть — от дыма, от пердежа, — а Ангус поднимает трубку.
— Ты не понимаешь, — ухмыляется он. — Ты не жертва, Джейми. Я — жертва.
Да, блядь, ради всего святого, и я киваю своей головой из семидесятых.
— Ты прав. И я тебе сочувствую.
Он меняет пистолет на зажигалку — пуф . Очередная порция дыма. Я не понимаю, как он это делает, как он, блядь, вообще ещё жив. Ещё страшнее думать о том, как ты там в “Jake’s” без меня. Кто это называл тебя, Гандилокс?
Ангус сдирает пластырь с соска. Жуёт его.
— У меня есть камеры , Джо. Во всех таких зданиях… ты, может, не знаешь, но здесь установлены камеры.
Это угроза, и смог бы я? Смог бы взять пистолет и застрелить его? Разрезать на куски и кинуть в камин? Если бы ты видела меня, если бы знала, о чём я думаю, захотела бы ты доверять мне спасение своего шарфа?
— Видишь ли, — продолжает он. — Бьюсь об заклад, ты никогда не был у терапевта.
Это дороже, чем поездка в Испанию или на Коста-Рику.
— Пока не был.
— Ну, мать заставила меня поехать в парусный лагерь, Джерри. Представляешь? Такого, как я… признанного гения — учить завязывать узлы, словно какого-то…
Он трясёт своей жирной головой, и я не могу его убить. Если бы я вышиб ему мозги, его мать, которая его ненавидит, воскресла бы, стала зомби в жемчугах, только чтобы сохранить семейный имидж. Она нашла бы убийцу и наняла кого-нибудь написать нелепый некролог о том, как её драгоценный, сверхчувствительный сын любил ходить под парусом.
— Это голуби. Ты их слышишь, Джек?
Я их слышу. Я молюсь за них.
— Я такой же, как моя мать, — говорит он. — И такой же, как мой отец… Я тебе рассказывал, что он сказал про мой первый роман…Это не роман, если ты его так и не дописал, а время идёт.
Ты там, на свободе, а Ангус ходит по кругу: от матери к Келли-Демонице и снова к матери. Голуби не помогают — то затихают, то возвращаются, сами того не зная, подстёгивая его. Он отмахивается от них, от матери, от отца, от всех своих Келли-Демониц, но остаться в одиночестве не хочет. Я не могу потерять тебя из-за него. Мне нужно убить голубей. Отвлечь его. Он закуривает “Marlboro Red”, которую нашёл в масле и коже, и хочет от меня чего-то, но у меня нет ни чар, ни наркотиков, ни денег, и тут меня осеняет… Франзен. Иногда врёшь так много, что забываешь о своём вранье. Я всегда говорю Ангусу то, что велит Муни: что у нас нет гранки « Двадцать седьмого города ». Но она есть. И это белый кит, тот самый, которого он считает главной причиной, почему так и не закончил собственный, блядь, опус.
Я перебиваю его посреди какой-то жалобной истории про отцовские «Порши».
— Эй, а я тебе говорил, что у нас появилась гранка « Двадцать седьмого города »?
Он роняет сигарету на мохнатый ковёр и ставит на окурок босую ногу. Шипящая кожа. Боли нет, зато и награды нет, буквально.
— Гранка ? Ты уверен, Джерри?
Я его подсёк, Вэйл, крючок, леска и грузило. Ты бы мной гордилась, мамочка , а он скручивает косяк (это не крэк, ура!) и я ногой заталкиваю пистолет под журнальный столик. Теперь я в безопасности.
— Видишь ли, — начинаю я. — Дело в том, что я рассказывал своей девушке, что именно из-за этой гранки у нас с ней нет твоего романа…
