— Эм, у меня вроде как месячные.

Наркоман не заметит немного крови, и я тоже.

— Мне всё равно.

— Это тоже очень в стиле семидесятых, детка, но… Подожди-ка.

О-ох. Это из-за моего члена? Из-за меня? Ты садишься.

— Ты что… ты друзей сюда пригласил?

Ты натягиваешь рубашку через голову, тянешься за ботинком, и теперь я тоже это слышу. Лифт. Я говорю, что мне жаль, а ты смеёшься.

— Всё нормально, Кьюсак. Всё хорошо. Супер!

Но я не смеюсь и я не Кьюсак. Мы эту стадию уже прошли, я — детка , я — Джо , а ты откатываешься назад, а лифт поднимается. Наше любовное гнездо рушится, гостиная уже не тонет — она в свободном падении, как мой, блядь, Портной. Перед глазами вспыхивает наше первое свидание — говорят, жизнь проносится перед смертью. Угол Хьюстон и Меркер. Филип Рот и Господин Языкастый. И теперь всё кончено. Он кончает, не я, не ты. Он. Ангус, блядь, Каплан.

Я тру лоб, а ты пинаешь меня, будто мы кореша, будто я какой-то случайный парень, с которым ты переспала. Ты говоришь, что будет приятно познакомиться с моим другом — ОН НЕ МОЙ ДРУГ — и достаёшь из сумки помаду, мажешь губы так, будто я всего помеха на пути к  какому-то другому парню, какому-то лучшему парню с HBO, с обычным американским членом.

Лифт стонет, и я просто, блядь, говорю это.

— Надо было нам пойти в “Serendipity”.

10

Тридцать секунд спустя мы идём по доске на этом тонущем, блядь, корабле, потому что он здесь. Ангус. Скользкий зелёный халат. Велюр. Тот же зелёный цвет, что у подушек в Индии. Дырки от сигарет на рукавах, а я молчу. Омертвевший. Он не держит пиво “Heineken” и не держит крэковую трубку.

Он держит, блядь, пистолет. Ты поднимаешь руки, и я поднимаю руки, и моё сердце-Молескин колотится — это худший вид «впервые» — и ты протягиваешь руку, будто у него нет пистолета, будто это всё, блядь, нормально, и улыбаешься  вооружённому наркоману.

— Вы, наверное, дядя Энди, да? Я подруга Джо, Вэйл.

Подруга.

— И должна сказать… я уже слегка влюбилась в ваш халат.

Он смотрит на тебя, смотрит на меня и делает два шага вниз, на наш тонущий корабль. Твой шарф прямо рядом с ним, и я умоляю этого ублюдка: пожалуйста. Не трогай этот пушистый красный шарф. Не убивай нас. Не разрушай наши жизни.

Он сплёвывает.

— Какого хрена ты здесь делаешь, Джимми?

Ты уже всё поняла — это не мой дядя Энди — и поэтому вновь поднимаешь руки. Ты снова напугана. Я хочу сказать тебе, что пистолет не заряжен, но прошлым летом он разозлился из-за чего-то, что сказала Опра, и прострелил дыру в стене. Так что пистолет вполне может быть заряжен, и ты никогда мне этого не простишь. Ничего из этого.

— Ангус, — говорю я. — Я всё могу объяснить.

Он похотливо смотрит на тебя и смеётся.

— Ты мне подарочек принёс?

Ты не подарочек, и я ору на него — Брось, блядь, оружие , — но ты касаешься моей руки — Осторожно, Джозеф  — и смотришь на меня, будто я ребёнок.

— Позволь мне говорить, Джо, — шепчешь ты.

Я не могу тебе отказать. Я бесполезен. Я — причина, по которой ты оказалась в этом дерьме, а ты так хорошо ориентируешься в этом мире. Ты ведёшь переговоры как профессионал, как та женщина из « Закон и порядок: Специальный корпус ». Ты спрашиваешь Ангуса, можно ли сесть, и когда он говорит «нет», ты отвечаешь, что это не проблема, что мы сделаем всё, что он захочет.

— Ты здесь главный, детка. Правда.

Он машет пистолетом в твою сторону, в сторону дивана.

— Сидеть, собачка, сидеть.

Ты садишься, и он называет тебя хорошей   собачкой . Я всё ещё стою здесь, как подросток-неудачник, которым и являюсь, а ты — гений, настоящая мисс Фраскаторе. Ты сохраняешь спокойствие, задаёшь вопросы как прошел его день, его ночь. Его ответы не имеют смысла. У меня не бывает дней… Ночей не существует.  Ты понимаешь, что нужно отпустить ситуацию, позволить ему управлять беседой, и он управляет. Он заявляет, что мне здесь не место. Он говорит, что я книжный сученыш, и иногда называет меня Джимми, а иногда Джеромом или, блядь, Джимбо , и всё это время я стою с поднятыми руками, потому что он так и не сказал мне  «Сидеть, песик, сидеть».

— Эй, Ангус, — мурлычешь ты. — Хочешь шоколадку, милый?

Милый — и он тут же попадается на твою удочку, роняет пистолет (наркоманы любят сладенькое), а ты лезешь в свою сумку-почтальонку и снимаешь фольгу с мятных конфет “Andes”. Дядя Энди.  Энди.

У меня перехватывает дыхание. Стараюсь не блевануть. Бесполезный малолетний преступник. Лгун. Конченый уголовник?

Ангус ест свою шоколадку, хнычет и бормочет, что мы ничего не понимаем, а ты сидишь рядом с ним, не со мной.

— Ну как, вкусно, милый?

Ты кладёшь руку ему на колено. Я хочу чувствовать твою руку на своём колене, а он говорит, что да, вкусно, и ты даёшь ему ещё одну шоколадку, и  никогда прежде я не чувствовал себя таким маленьким. Ангус ест твой шоколад, шоколад, который предназначался мне, а ты гладишь его по колену (не трогай его, ты меня убиваешь), и он трясёт своей жирной головой.

— Питера Фрэмптона не включают после наступления темноты.

— Аминь, — поддакиваешь ты, и откуда ты знаешь, как с ним обращаться? Я прихожу сюда каждую неделю и до сих пор впадаю в ступор, когда он меня бесит. А ты нет. Ты познакомилась с ним под дулом пистолета, но уже нашла с ним общий язык и обсуждаешь какой-то музыкальный магазин, о котором я даже не слышал, и как это получилось? Он тебе нравится больше, чем я? Ты уже от меня отреклась? Я бы от себя отрёкся. Я всё испортил. Я тебе соврал. Я убил наши отношения?

Ты хлопаешь себя по бёдрам (нет), а это я собирался делать, Вэйл. Я собирался хлопать тебя по бёдрам. Любить их. Трогать. Сжимать.  Ангус говорит, что ты можешь идти к своему дружку, и ты натягиваешь ботинки. Конец близок, мечта разбита, и я ещё никогда не чувствовал себя таким юным и тупым.

Я ловлю твой взгляд. Мне жаль.

Ты подмигиваешь мне, и я не понимаю, что это значит. Что это за подмигивание? Надежда есть?

— Ладно, — произносит он. — Мне скучно.

Он поднимается на ноги, и мы трогаемся с места, следуя за ним по коридору к лифту, и, может, шанс ещё есть. Вот возможность выбраться из этого дерьма, если мы сейчас отсюда выберемся, значит будем жить. Я обязан тебе жизнью и сжимаю твою руку в знак благодарности. Ты хихикаешь и закатываешь глаза, будто это ерунда, и земля раскалывается. Между нами пропасть. Ты старше меня, Вэйл. В этот момент ты это полностью осознаешь. Я  знаю. Ты где-то побывала. Ты кое-что повидала. Но ты всё ещё со мной, идёшь рядом, пока Ангус сворачивает в сторону и пинает книги Рэймонда Карвера. Я читал про такое. Травматические связи. Мы вместе кое-что пережили, наше маленькое 11 сентября, и признаю, ты спасла мою задницу. В идеальном мире я бы спас твою, но, может, теперь я выгляжу феминистом или кем-то вроде того.

Мой весёлый, ёбнутый не-дядя жмёт кнопку лифта, и двери открываются быстро. Бдзынь.  Я пропускаю тебя вперёд, ты уже в безопасности, и я собираюсь присоединиться к тебе, чтобы потом всю ночь говорить о наших сумасшедших семьях и трахаться до потери сознания так, как мы и планировали, но нет.

Ангус кладет руку мне на плечо.

— У нас будет мальчишник. Кое-кто заслужил порку.

Ты машешь ему на прощание, а он показывает тебе средний палец, и я застрял тут. Невидимый. Подневольный. И это больно. Свет в лифте тебе к лицу (тебе любое освещение идёт), и хуже всего то, как ты бросаешь на меня последний взгляд, всё заметив. Мою беспомощность. Мою молодость. Ты поправляешь сумку-почтальонку, будто врач, который разобрался с очередным вызовом на дом, будто мать, оставляющая своих ужасных сыновей громить дом в одиночестве.

А потом двери закрываются, и Ангус издаёт пердёж, исходящий из самых дальних глубин ада, блядь.