— В общем, — продолжаешь ты. — Она сказала, что переживает, как я тут в городе устроилась.
— Почему?
Ты наливаешь ещё вина, и я убью Ангуса Каплана — не убью, — но убил бы, если бы это позволило нам жить в этой тонущей гостиной, если бы я знал, что мы сможем вот так беседовать каждый вечер.
— Ну, Джо, чему удивляться. Она была права. Она сказала, что я не как та девушка в фильме. У меня нет мечты. Цели. Страсти. И это задело, знаешь? Потому что Андж… у неё есть цель, она устроилась… и… Она не хотела слышать про мою «безумную» жизнь, а я не хотела слушать про её шторы. Это не трагедия, но… Ты знаешь такие книжки… про Амелию Беделию ?
Я знаю все книжки на свете и помню первое свидание, список тем для разговора. Мы делаем это до того, как сделаем «это», и покажи мне другого парня, который мог бы сказать то, что я говорю сейчас.
— Амелия Беделия всё делает неправильно.
Ты смеёшься так, будто могла бы меня полюбить — тонущая гостиная поднимается — и я не могу сжать твои маленькие ноги достаточно сильно. Хочу засунуть их в рот, вместе с колготками. А потом твой смех гаснет. Я отпускаю ноги. Я люблю тебя. Я люблю тебя! Мне нравится, что ты трёшь глаза, пьёшь вино и показываешь мне свою грустную сторону личности. Свою мисс Одиночество. Ты любила лучшую подругу — и потеряла её. У меня никогда не было такой, Вэйл. Но я всё понимаю.
— Знаешь, почему я люблю ходить в кино, Джо? Потому что ты попадаешь в темноту вместе с кем-то. Вы оставляете свои жизни и вместе уноситесь в другой мир, и иногда в темноте можно разглядеть то, что тебе не понравится, но рискнуть стоит, верно? Если бы в тот день мы посмотрели что-то другое, а не « Бар “Гадкий Койт ”», мы, возможно, до сих пор были бы подругами. Это как у нас с тобой…
Я глажу твои ноги. Прекрасные маленькие ножки.
— Да, Ситком.
Ты теребишь юбку.
— На самом деле, детка, можно больше так не делать? Ситком… Кьюсак… Я знаю, что не похожа на Кейт Бекинсэйл…
— Ты красивее.
Ты смеёшься, и это хорошо — мне надоели эти дурацкие прозвища — и твои лепестки вянут, опадают, погибают быстро как бабочки-однодневки. Твои губы смыкаются, ты их облизываешь, и клянусь, я чувствую, как твоё сжатое, испуганное сердце начинает колотиться быстрее.
— Видишь ли, — говоришь ты. — Когда мы с тобой ходили в кино… я забыла, что сила киноискусства может приносить радость. В начале мы были полностью зажатыми, а к концу первого акта стало так: о, мне нравится этот парень. Он хороший.
Вот почему влюблённым нужно своё гнездышко. Диван. Тишина. Ты расслаблена так, как не смогла бы расслабиться в книжном или кофейне. Ты забыла, как приятно просто сидеть и слушать музыку, и лепестки теперь раскрываются быстро, один за другим, за другим. Ты кусаешь губы, но внутри у тебя что-то происходит. Что-то страшное, что-то грустное. У меня нет мечты. Цели . Страсти. Ты закрываешь глаза. Я сжимаю твои ноги. Ты открываешь глаза.
— Вот как это устроено, Вэйл. Конечно, у тебя нет мечты. Ты пашешь как проклятая. Не можешь спать нормально, потому что ты на подхвате у этого мудака, который тебя не уважает.
— Я знаю.
— Не парься насчёт мечты, Вэйл. Большинство людей врут, когда рассказывают тебе про свои мечты, и дело в том, что… серьёзно… Ты видишь сны, когда находишься в глубоком сне. Сейчас ты не видишь снов, но… С тех пор как мы встретились, я… я немного чаще стал их видеть. И, может, если я тебе это скажу, то мои слова тебе помогут… ты тоже достойна лучших мечтаний.
Больше никаких игр ногами и никаких прозвищ. Ты забираешься на меня. Ноги и руки. Кружево и кожа. В тебе есть страсть — твои руки вцепляются мне в волосы, тянут — и у тебя есть цель — Мисс Язычок хочет Господина Языкастого — и у тебя есть мечта.
Ты мурлычешь.
— Иди к мамочке, детка. Иди сюда.
Ты — мамочка, и Портной оживает. Твои руки в движении, все десять тысяч твоих идеальных молочных костяных пальцев. Счастливый Портной. Голодный Портной.
— Как у тебя много волос, детка… они такие густые.
Да? Это хорошо? Плохо? К чёрту. Двигаемся дальше. Мисс Язычок таранит Господина Языкастого в глубоком синем море, и я подстраиваюсь под тебя. Медленно, потом быстро. Быстро, потом медленно. Ты старше, и это приятно — то, как ты направляешь мои руки. О, детка. О, Джо . Ты хватаешь меня за бицепсы и проводишь рукой по груди — мне нужен свитер получше — и я мог бы так жить, с тобой, читать тебя весь день, всю ночь.
Тот первый день в кинотеатре. Я визуал. Я тоже, и мои глаза открыты. Я вижу тебя, Вэйл. Я вижу тебя.
Я стягиваю с тебя рубашку через голову и ты позволяешь сделать это. Я знал, что так и будет, потому что ты стягиваешь с меня свитер и проводишь руками по моей груди, а потом ты… Подожди. Ты только что хихикнула?
Диск не заедает, но заедает.
— Что смешного?
— Ничего, детка. Мне просто нравится, какой ты. Мягкий и… мягкий и уютный.
МЯГКИЙ — ЭТО ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЬ ТВЁРДОМУ.
— О.
— Ой, нет. Это здорово, детка. Я имею в виду, что ты не самовлюблённый качок…
Мягкое — для девочек, а Портной не мягкий . Или мягкий?
Ты хватаешь меня за волосы. Снова хихиканье. Бывает ли смех во время секса? Плачут ли на поле для бейсбола?
— Детка, — говоришь ты, — просто пообещай мне, что не подстрижёшься коротко и не станешь целыми днями торчать в зале. Ты такой невинный, это Фрэмптон на повторе и «давай просто послушаем музыку»… обстановка в стиле 70-тых.
Я спрашиваю, хорошо ли это, а ты велишь мне научиться принимать комплименты. Я целую тебя — больше никаких разговоров, никаких слов — и твоя рука находит моего Портного, и он хочет выбраться из штанов. Я тянусь к твоему поясу. Ты шепчешь мне на ухо.
— Ммм… Ты первый, детка.
Ты кладёшь руку на мою молнию. Молния идёт вниз. « Обитатели холмов ». Портной лезет вверх. Твёрдый. Ты повторяешь.
— Иди к мамочке.
Осторожно, Джозеф. Я не могу торопить. Ты романтик. Анти-Синтия. Секс для тебя важен. Любовь. Мы никогда не видели, как Кьюсак и Бекинсэйл занимаются этим в « Интуиции », и Том Хэнкс не засаживает Мег Райан в « Вам письмо », даже в конце, в парке, — и тут ты замираешь. Неподвижная, как, блядь, знак «стоп».
Я расстёгнут. Я у тебя в руках. Смотрю на тебя.
— Что не так?
— Ничего. Просто… я просто никогда не видела такого… в смысле, не вживую…
ЧТО НЕ ТАК С МОИМ ЧЛЕНОМ?
— Извини, — говоришь ты. — Это возбуждает… Я не могу поверить.
ЧТО НЕ ТАК С МОИМ ПОРТНЫМ?
— О.
— Просто… такое редко встречается в Штатах. В смысле… ты необрезанный.
Я не необрезанный. Я натуральный.
— Ага.
— Такое нечасто увидишь… не то чтобы я много их разглядывала. У нас была серия на эту тему.
Отлично. Ты высмеяла мой член по национальному, блядь, телевидению, в проекте для девчонок.
— О.
— Твоя мама… она хиппи или что-то вроде того?
Ты изучаешь меня, как книгу, будто вдруг научилась читать судьбу по членам . Бьюсь об заклад, Том Хэнкс обрезан. Бьюсь об заклад, его мать проконтролировала это на все сто процентов, и я не хочу поселить Альму Голдберг в своей голове, но она уже там, крадётся. Я не могу познакомить тебя с ней. Не познакомлю. Это мой член , и фургончик “Мистер Мягкий” ( это отсылка к известному американскому бренду мороженого) уже звонит в колокольчик, целясь в моего Портного. Ты думаешь, что хочешь услышать мои истории, но ты бы не захотела их, если бы знала, что все они пропитаны сальмонеллой, и я упускаю шанс. Нас. Тебя.
Но потом мой подбородок оказывается у тебя в руке.
— Детка, — говоришь ты. — Расслабься. Скажи, чего ты хочешь.
Всего. Всего на свете.
И мы снова здесь. Я хочу того, чего хочешь ты. Портной хочет бежать, орать и выпрыгнуть из крайней плоти и скользнуть в твой Молескин Спокойно, парень. Но теперь твои руки ускоряются, и подожди … Ты хочешь, чтобы это закончилось сейчас… вот так? Я ещё не прикоснулся к твоей Бекинсэйл, а ты приказываешь мне кончить, кончи для мамочки, детка. Нет. Так это не работает. Ни в порно, ни в стихах. Есть определенные правила. Мамочка не заберёт мой “Kodachrome” (это отсылка к знаменитой песне Пола Саймона «Kodachrome» (1973)) , пока я не дам тебе летней зелени , и никаких печений для меня не будет без печений для тебя. Я опрокидываю тебя на спину. Ты взвизгиваешь. Тебе это нравится. Я хватаюсь за верх твоих колготок. Ты морщишься.
