Дверь открывается. Звенит колокольчик. Я не кричу «здравствуйте». У меня больше нет голоса, нет бодрости. Нет причины жить. Ты сделала меня одиноким, и это одиночество воспринимается тяжелее из-за того, что я даже не могу сказать, что ты меня бросила, потому что это я оставил тебя и Дика в Индии.

Покупатель движется медленно, и я жалею, что мы вообще встретились. Крэйг и его список… Этот тип — больной ублюдок, который пытается свести нас всех с ума, и зачем ты это сделала, Вэйл? Зачем сказала, что скучала по мне, что хотела встретиться?

Я щёлкаю резинкой. Ничего.

Покупатель останавливается. Раздел детской литературы или Финансы. Две вещи, которых у меня никогда не будет: дети и деньги. Спорю, у тебя будет и то, и другое к тридцати.

Я щёлкаю резинкой. Красный след на запястье. Уже что-то.

Я направляюсь в переднюю часть магазина, потому что это то, кто я есть, всё, кем я являюсь. Я продавец книг. Я закатываю рукава и иду мимо пыльных стеллажей, думая о Дике и его парасейлинге , о тебе и твоих бывших, о суши — и тянусь к резинке, но потом – нет.

В смысле да.

— Вэйл. Привет.

— Здравствуй, незнакомец.

Ты улыбаешься мне так, будто мы никогда не были в Индии. Ты прижимаешь к себе детскую книгу, вцепившись в неё обеими руками. Руки закрывают название, твоё сердце.

— Эй! Как ты себя чувствуешь, Кьюсак?

Как погибший. Я думал, ты исчезла. Покончила со мной. Пока-пока .

— Нормально. Хорошо.

— Нда, — говоришь ты. — Ну, я… я как-то в это не особо верю, Джо.

Песня Дилана заканчивается и начинается снова, и я не знаю, что с тобой делать, как себя вести, что говорить.

— Джо, ну же. Посмотри на меня. У тебя был понос, да? Это не самое страшное на свете. С каждым может случиться.

— У меня не было поноса.

Ты кусаешь губу и улыбаешься, а потом делаешь такое «та-да» и выставляешь книгу вперёд, тыкая ею мне в лицо.

Все какают.

Я смеюсь. Ты смеёшься.Ты кладёшь «Какание» на прилавок неуверенным, нервным движением. Это подарок для двоюродного брата, и ты задыхаешься так же, как тогда в «Анжелике», до того, как у нас появилась общая история, если это можно так назвать. И я понимаю. Я понимаю, что тебе было непросто прийти сюда, но ты пришла.

— Вэйл, я… я хочу кое-что сказать.

— Я тоже, Джо, но давай сначала ты.

— Извини. Я просто… я решил, что ты рассталась со мной, потому что…

Никто меня никогда не любил. Никто никогда не возвращался.

— В смысле, я думал, ты хотела, чтобы я ушёл.

— Кьюсак, ну ты чего. Я же здесь. Разве я пришла бы сюда, если бы не хотела тебя видеть?

Это соблазнительно, Вэйл. Мне хочется снова нырнуть в океан, которым ты являешься, но ты сорвала план с “Serendipity”. Ты притащила Дика на наше свидание. Я беру «Все какают», а ты хватаешь меня за руку, чтобы остановить.

— Теперь моя очередь. Помнишь?

— Извини.

— Не делай так. Не извиняйся, когда я всё испортила. Для тебя… нет ничего постыдного в том, чтобы быть человеком. Никогда. А та еда… её было слишком много. Особенно для человека, который такое раньше не ел.

МЫ ДОЛЖНЫ БЫЛИ КУПАТЬСЯ В ЗАМОРОЖЕННОМ ГОРЯЧЕМ ШОКОЛАДЕ.

— Да.

— Тебе нечего стесняться.

ТЫ ПРИТАЩИЛА ДИКА НА НАШЕ СВИДАНИЕ.

— Знаю. Я и не стесняюсь.

— А, — говоришь ты. — Вот оно что.

Мои глаза — чёрные дыры. Откуда ты знаешь, что у меня внутри?

— Что «оно»?

— Ну, ты явно злишься на меня, Джо. Поэтому и ушёл. Всё дело в Дике…

Дик.

—Ага.

— Но разве ты не понимаешь? Я немного… я злилась на тебя.

— На меня?

— Джо, ну же. Я облажалась и среагировала слишком остро, потом ты облажался и среагировал слишком остро, и вот что я имею в виду… Все какают. Буквально. Ты вошёл в кофейню в этой фланелевой рубашке, и мне показалось, что ты подаёшь мне знак, будто я тебе не особо нравлюсь…

— Я же рассказал, что случилось.

— Конечно, но я честно говорю. Я визуал. Я во всём ищу скрытый смысл. Я сижу там, наряженная как пародия на Кэрри Брэдшоу.

— Ты выглядела прекрасно.

— Суть в том, что я предприняла эту серьезную, жалкую попытку выглядеть сексуально, и…

— И ты всегда сексуальная.

Твои зрачки, кажется, расширяются, и неужели правда так легко сделать девушку счастливой?

— Слушай, — продолжаешь ты. — Я знаю, это было странно, когда я такая: «Да, бариста, присоединяйся к нам».

Неверно. Это мы присоединились к нему.

— Да, это было немного странно.

— Но сейчас — сейчас, верно?

— Сейчас — сейчас.

— И это я… Я занервничала и распереживалась, потому что ты явился во фланели. А когда я чувствую, что меня отвергают, я могу быть немного… В смысле, ты должен понимать, что этот парень меня не привлекает. Вся эта его история с «я-я-я, качок с мечтой» — это точно не моё .

— Ну, приятно это слышать.

Мы приближаемся к главному, и ты улыбаешься.

— Хорошо, — говоришь ты. — Потому что всё это… я занервничала. Так же, как ты. Так же, как все в этом городе, в этом мире. В смысле, со всеми такое случается. И в данном случае… я ужасно себя повела, и мне жаль. Я отстой.

Да, по мнению Муни, а мне ты такая нравишься  — испуганная и заботливая, ковыряющая мятную конфетку, прилипшую к твоей кредитке. Я беру карту. Провожу ею, и Боб Дилан снова начинает стонать. Атмосфера меняется. Становится легче.

Ты ухмыляешься.

— Подожди, — говоришь ты. — Ты что… это сейчас крутится на повторе?

Я мог бы сказать, что проигрыватель сломан. Но зачем. Все какают, и я на самом деле не  лузер, детка. Я парень, который стоит здесь, с тобой.

— Именно так, Ситком.

Ты проводишь пальцами по волосам.

— Так когда ты заканчиваешь?

ЗАКАНЧИВАЕШЬ. Пусть женщина будет женщиной, а мужчина — мужчиной.

Вот оно. Серендипити.  Дубль два. К чёрту всё остальное.

— Примерно через пять минут.

Ты облизываешь губы.

— Ну, Синтия всё равно в загуле.— Неужели.— И это значит, что квартира полностью в моём распоряжении. И… это глупо, но сегодня воскресенье, и наш проект возобновляется сегодня вечером, сериал, и мне вроде как нравится идея начать смотреть новый сезон с тобой.

Я хочу начать новую жизнь с тобой и я в деле, но тут слышится зов сзади, из темноты, которая хочет оставить меня себе — на том самом месте, которое больше не кажется моим, теперь, когда ты снова здесь. Голос, который я не могу игнорировать.

— Джозеф!

8

Всё то время, пока я был в кабинете Муни, защищая тебя и твою скатологическую детскую книжку  и обещая разобраться с Ангусом, я был там только наполовину. В основном, я смотрел в маленький телевизор — на запись с камеры наблюдения. Дилан всё ещё тихо пел, а ты там поправляла макияж, достав карманное зеркальцо и нервничала от перспективы провести эту ночь в одиночестве .

Мне это было нужно, Вэйл. Взгляд украдкой на тебя в твоей собственной пыточной камере. И мы это сделали!

Я ушёл с работы, как и обещал, и мы на улице. Рука об руку. Идём на север к “Serendipity”, к замороженному горячему шоколаду… к сексу. Я чувствую себя спокойнее. Больше никаких маниакальных записей в Молескин, как у репортёра. Мы теперь знаем друг друга немного лучше, и это ощущается по-другому. Как будто я был прав, сильно упав духом, потому что теперь могу высоко взлететь.

— И ещё одно, — говоришь ты, всё еще негодуя из-за моего босса. — Даже то, как он произносит твоё имя. Джозеф . Он полный мудак, и я так рада, что ты оттуда выбрался.

Мне не нравится, когда ты называешь его мудаком, но мне нравятся твои ярко-розовые бретельки. Те же самые, с ночи, когда мы не добрались до “Serendipity”. Ты пришла сюда, чтобы начать заново. Тот же наряд, меньше макияжа.