Дик глядит по сторонам — просто хороший парень, который пытается дать нам побыть наедине. Мне не нужно сочувствие, Вэйл. Мне нужна любовь. Я натягиваю улыбку на своё опухшее, вспотевшее лицо.

— Я в порядке.

Я соврал тебе, и ты это знаешь, и плохой список в Молескин в моей головы становится всё длиннее, он уже длиннее, чем хороший . Слишком рано для такой ночи. Сбой, когда CD заедает, а страница, где объясняется главный сюжетный поворот, отсутствует. Ты кусаешь губу и киваешь в сторону Малай Галли.  А потом Дику звонят на мобильный. Моторола-раскладушка, такая же, как у тебя. И это какая-то знакомая-официантка, поэтому, конечно, вы снова говорите про еду, про Загат, про специи.

Я три дня жил на холодной пицце, сидя в клетке. В клетке в подвале, в которой я до сих пор сплю, когда картонные стены кажутся слишком тонкими, и я лузер, детка, так почему бы тебе не убить меня?

Моё тело предаёт меня. Ты кривишься.

— Ух.

Я пернул за столом. Я лузер, детка, так почему бы мне не убить себя?

— Извини.

Мои кишки — как я. Неопытные и подводят. Не могу винить ресторан. Это Нью-Йорк, блядь, и повсюду есть хорошая дешёвая еда. Но кому охота пробовать новое в одиночку? Это я. Всегда виноват только я. Я кладу салфетку на стол. Вы двое сравниваете своих родителей и их навыки в сфере технологий. Мне здесь не место, я не должен сидеть рядом с тобой. Я не могу за тобой угнаться, Вэйл. Не могу тебя догнать. Мои кишки слишком тонкие, слишком слабые. Я попробовал матар-панир. Попробовал масала-досу, а когда ты настояла, взял большую порцию хайдарабадской бирьяни.

И теперь я уже не просто молодой неудачник в огромной старческой фланелевой рубашке. У меня всё переворачивается внутри — я сейчас обосрусь, правда, — и Дик поднимает ещё один крошечный стаканчик Джима Хенсона, и почему его-то не тошнит?

— Сортир внизу, чувак.

Ты хватаешься за сумку.

— У меня, кажется, есть “Тамс” .

Я не могу рисковать, тратя время на ответ. Я быстро шагаю, врезаясь в официанта и занавески. Я тот парень, которым никто не хочет быть, тот парень, с которым ни одна женщина не захочет проводить время. Я не Нью-Йоркский Книжный Мальчик. Я мягкий, тощий, жалкий мешок с костями, у которого понос на публике. Уродливый и неопытный. Слабый, без шуток, без перспектив, без интересных, блядь, историй, сплошное разочарование, неудачник, который никогда даже не был в аэропорту, не то что в самолёте.

Я слышу твой голос, когда спускаюсь вниз по лестнице.

— Поправляйся, Кьюсак!

И я знаю: это последнее, что ты мне скажешь.

7

Очередной унылый день Дилана (отсылка к Бобу Дилану)  в магазине. « You’re Gonna Make Me Lonesome When You Go » на повторе. Одинокий,  Вэйл. Хуже, чем одиночка. Одиночкой я быть умею. Одиночка — это значит « пошли все на хуй, я просто хочу потусоваться со своими печатными машинками ». А «одиноким» я стал впервые. Это из-за тебя. Я не хочу быть одиноким чудаком, проверяющим свой убогий нераскладной телефон Нокиа в девятый раз за последние десять минут. Телефон, компьютер, Дилан — всё это просто орудия пыток. Пустые трубки от крэка, которые постоянно, блядь, напоминают о том, что тебе не одиноко без меня.

Я щёлкаю резинкой на запястье. Этот «психолог» в книге по самопомощи сказал, что так можно контролировать разум. Боль от резинки заставляет тебя перестать ныть. Полная хуйня, Вэйл, не то чтобы тебе было дело до меня. Когда я ушёл из “Индии”, не попрощавшись, я знал, что ты не позвонишь. Ты доказала, что я был прав. Ты не позвонила. В магазине, в моём сердце сейчас январь. Я питаюсь одними бананами и кофе в сине-белых греческих стаканчиках и презираю себя. Гляжу на всех этих людей, которые умеют быть собой, решают, чего хотят, и составляют план, как это можно заполучить. Где я допустил ошибку в отношениях с тобой? Как? Когда?

— Ну-ну, Джозеф.

Это мистер Муни. Он опять застал меня, когда я в расстроенных чувствах.

— Извините.

— Они всего лишь пезды, Джозеф.

Я ненавижу это слово. Отец слишком часто его употреблял, и я ненавижу то, что всё ещё хочу тебя. Я едва тебя знаю, ясное дело, но именно так дилеры подсаживают людей на наркотики. Они дают попробовать. Ты — единственная девушка, с которой у меня завязались романтические отношения, и ты исчезла. Муни говорит, что меня ждёт покупательница, и это та женщина из прошлого века, явившаяся пару дней назад, которая ушла с книгой Люсинды Розенфельд.

— Привет, — говорит она. — Я проглотила эту книгу. Передавай своей девушке спасибо за рекомендацию.

Не выйдет. У меня нет девушки. Никогда не было.

— Конечно.

Я оформляю ей покупку — ещё одна Люсинда — и тут Муни снова возникает у меня перед носом. Взрослый Чарли Браун. Я его не слышу. Я вижу только свой Молескин, который насмехается надо мной, лежа на прилавке.

— Ты слушаешь, Джозеф? — Стонет он — Пойдём со мной.

Я иду за ним в заднюю комнату, в его провонявший сигаретами кабинет. Снова плохие новости. Ангус Каплан вышел на охоту. Он купил шесть подписанных экземпляров « Поправок ». Муни качает головой.

— Этот ублюдок-филистер… Он  враг Америки, Джозеф. Не эти религиозные фанатики. Такие, как Ангус, — аристократы с деньгами, которые скупают книги так же, как их отцы скупают акции…

Я не могу, Вэйл. Не могу выдержать ещё одну лекцию Муни о закате цивилизации, блядь. Я говорю, что ему стоит завести блог и он хмурится.

— Прекрати, Джозеф.

— Извините. Я просто имею в виду — какой во всём этом смысл? Ангус — мудак, но без этого мудака у нас бы не было бизнеса.

— Джозеф, не читай мне нотаций.

— Я просто рассуждаю. По крайней мере, он играет по правилам. По крайней мере, он покупает книги.

В отличие от тебя и той розовой рубашки. Ты в меня денег не вложила. Ты с самого начала собиралась исчезнуть? Я беру мобильный, и Муни кашляет. Я кладу телефон обратно.

— Не проявляй нетерпеливости в моём присутствии, Джозеф. И не умничай.

Я не умный. Я глупый. Если бы я был умным, то знал бы, как переваривать индийскую еду.

— Извините.

— Этот человек — наркоман . Но из-за его денег, денег, которые он заработал нечестным путем, мы не можем открыто называть этого мерзавца наркоманом. Мы называем его чудаком .

Муни шлёпает стикер на прилавок. На синем стикере шесть цифр, и мысль о том, что мне предстоит вновь оказаться в той тонущей гостиной, заставляет меня скучать по тебе ещё сильнее.

— Что это?

— Код от двери, — говорит он. — Публицист  Франзена доставит книги сегодня днём. А ты отвезёшь их ему вечером. Тебе повезло. Этот чудак с Верхнего Вест-Сайда укатил в Хэмптонс или куда-то в ту сторону. Ты войдёшь в помещение и оставишь книги. Зашёл — и вышел.

Мне так и не довелось «зайти и выйти» с тобой, и я киваю.

— Понял.

— Выше голову, Джозеф. Жизнь — это тупик. Неудивительно, что какая-то пизда тебя кинула. А вот то, что ты страдаешь — это уже твоя вина, парень. Помни об опасности надежды, Джозеф. Помни, что её нужно убить, пока она не…

Убила тебя.  Я снова за прилавком. Тонущий стул, тонущая душа. И это не имеет никакого смысла. Всего несколько чашек кофе, несколько свиданий. Я не должен скучать по тебе так сильно. Я открываю роман Буковски и думаю о девушках, встреченных до тебя — о красотках в метро, о той, у которой были или не были ямочки на щеках, — но ничего не помогает. Я никого не люблю, и никто не любит меня.

Я щёлкаю резинкой на запястье. Снова пытаюсь читать и снова не могу. Теперь я как ты . Я возвращаюсь к компьютеру и открываю AOL Instant Messenger. Ты в сети, но не разговариваешь со мной. Мне стоит удалить аккаунт, но я не знаю как это сделать.

Я щёлкаю резинкой. Ничего.

Я несу новые книги Кинга в раздел Художественной литературы, и к Хоррорам — и вот, что представляют из себя некоторые парни. Стивен Кинг. Дик-бариста. Куда их ни поставь, в какой угодно раздел — люди к ним потянутся.