— Ну, чувак, удачи во всём, но нам пора идти.

— Всё пучком, — говорит он. — Мне дико захотелось матар-панира (классическое североиндийское вегетарианское блюдо) , так что заскочу в одно крутое индийское местечко в паре кварталов отсюда. Веселитесь, детишки.

Ты берёшь меня за руку. Сжимаешь.

— На самом деле, — вдруг произносишь ты, — я тоже просто умираю от желания съесть матар-панир. Что скажешь, Джо?

—------------------------------------------------------------------------------------------—

Нет-нет-нет.  Мы сидим на полу в “ Малай Галли ”. Наши задницы на старых зелёных подушках. Пол твердый, еда острая. Я не понимаю, Вэйл. Дик торчит на нашем свидании и снова принимается за своё — треплется про свою одиночную поездку  в Коста-Рику. Он презирает нью-йоркские пляжи, потому что предпочитает мягкий песок , и ты говоришь, что ты такая же. Я нихера не смыслю в песке,  и единственная причина, почему я не встаю и не даю ему в морду — он всё время смотрит на меня так, будто ему стыдно, будто знает, что ему, блядь, здесь не место, будто знает, что мы не должны обсуждать какой-то фильм, который он никогда не снимет.

— Извини, — говорит он. — Как только я завожу разговор про свою полнометражку, меня уже не остановить. Посвящу её брату. На заработанные деньги сниму документалку про него.

Он целует свои армейские жетоны, а ты говоришь, что ему не нужно извиняться, и ты права. Во всём этом нет его вины. Дик — не плохой парень. Его брат погиб в Кувейте — вот откуда жетоны, — а ты не читаешь, поэтому не знаешь повесть « Тело » Стивена Кинга, но, может, смотрела фильм « Останься со мной ». Если мы когда-нибудь снова останемся наедине, я расскажу тебе, что Дик — это накачанная версия Горди Лашенса без мозгов.

— Ооо, — говоришь ты. — Я просто в восторге  от пакоры.

Ты не похожа на саму себя. Ты сегодня другая. Вежливая кривляка. Что случилось, Вэйл? Что я сделал? Ты принимала душ ради меня. Ты нарядилась ради меня. Твоя блузка — как марлевый целлофановый пакет, а бретельки бюстгальтера ярко-розовые. У меня ощущение, что твоя подруга из гримёрной накрасила тебе глаза. Чёрные линии более размытые, дымчатые, и ты выглядишь горячо, готова заманить моего Портного в свою Бекинсейл, но какого, блядь, хуя?! ПОЧЕМУ МЫ ЗДЕСЬ?! У нас были планы, а стол слишком низкий и слишком маленький, а футболка Дика — слишком короткая. Мы поняли, парень. У тебя есть мышцы. Татуировки. Ты серфишь. Он занимается спортом и это отражается на его теле. А я — читаю. Я никогда в жизни не осознавал этого так остро. Разница есть, есть.

Я не хочу составлять другой список в своём Молескин. Ещё слишком рано. Но он уже вспыхивает у меня в голове. Неоново-чёрным, блядь, маркером.

№1 ПОЧЕМУ МЫ ТОРЧИМ В ИНДИИ С ДИКОМ?

Дик, который ездил на север в Коста-Рику, потому что надо ехать на север за хорошей волной, и он как Образцовый Самец , если бы того написал гребаный Рик Муди.

— Конечно, — говоришь ты так, будто тоже бывала в Коста-Рике. А может, и бывала. Может, я тебе больше не нравлюсь. Может, дело в фланели. Может, тебе нравится Дик.

— А ты, Джо? Ты серфишь?

Прежде чем я успеваю ответить, ты говоришь за меня.

— А, Джо — книжный червь. Не могу представить тебя на доске для сёрфинга, Кьюсак…

Следом за этим ты гладишь меня по груди — хорошо, — но при этом воркуешь, будто я младенец — плохо.

— Джо — неженка, домашний котик, понимаешь?

Я мяукаю — а что ещё остается — и делаю вид, что это шутка, но мужчины — собаки, а не коты. Дик разрывает лепёшку наан пополам.

— Хотите?

Ты берёшь наан. Я беру наан. Я медленно жую, пока ты макаешь его в миску с Я-НЕ-МОГУ-ЭТО-ПРОИЗНЕСТИ-И-Я-УСТАЛ-ЧТО-МЕНЯ-ПОПРАВЛЯЮТ. Вы двое опять за своё. Если не обсуждаете тропические райские уголки, то снова, блядь, поднимаете тему еды.

Я сын своего отца. Еда нужна, чтобы выжить, а не чтобы жить.

Я чувствую себя невежественным и мягкотелым — Не могу представить тебя на доске для сёрфинга, Кьюсак  — и рот у меня горит, и я знаю, что позорю тебя, потому что ты толкаешь меня локтем и широко раскрываешь глаза.

— Ты в порядке?

— Нормально, просто день выдался трудный.

Ты гладишь меня по руке, и это тоже хорошо?

— Извини, Джо. Если ты устал…

Я смотрю на тебя, и Дик тоже. Чего ты хочешь? Чего, блядь, ты хочешь? Я поднимаю свою диетическую колу со льдом, потому что нет, я не стал копировать Дика и заказывать пиво и стопку Джима Хенсона  или как там это, блядь, называется. И так всё достаточно плохо, не хватало ещё, чтобы официант спалил, что у меня поддельные документы.

— Так что насчёт тебя, Джо?

Это Дик, и было бы намного проще, если бы он был  ёбаным мудаком. Но он продолжает вовлекать меня в разговор.

— Извини, — говорю я, потому что это всё, на что я способен за этим столом, всё, чем я являюсь — извиняющийся, кисломордый мудак. — Я прослушал, что ты сказал.

— Всё нормально, приятель. Я просто спросил, есть ли у тебя любимый ресторан суши.

— О, я не особо люблю суши.

Ты ахаешь.

— Даже с лососем? Совсем  не любишь?

— Не люблю.

— Но ты хоть раз пробовал суши, Джо?

Нет. Фу.

— Конечно, пробовал.

Дик опрокидывает ещё одну порцию Джима Хенсона и смеётся.

— Девушки и суши. Классика.

Ты давишь и давишь, и зачем, Вэйл, зачем?

— А скажи-ка, Джо, ты пробовал калифорнийские роллы? Потому что даже если тебе кажется, что ты не любишь суши, я просто уверена… Ты так много упускаешь.

А ты так сильно ранишь мои чувства этим ничем не спровоцированным нападением на мои вкусовые рецепторы.

Я смотрю на тебя, но мои глаза — уже не полароиды. Они глянцевые и выгоревшие из-за огня, бушующего у меня в кишечнике.

— А ты пробовал панированные котлеты из телятины?

Дик хочет мне помочь, и я киваю.

— Вот и мне они по душе, — говорит он. — Эта дрянь — огонь.

Всё могло бы быть очень мило. Мы могли бы поговорить о любимых замороженных продуктах, чтобы я тоже мог поучаствовать, но странно. Ты как будто и не хочешь, чтобы я участвовал. Ты перебиваешь Дика — о боже, ты снова это делаешь — и опять начинаешь талдычить о своём сериале. Ты никогда так не делаешь, если мы одни, но ещё слишком рано говорить «никогда»; я ведь только что тебя встретил. Ты тараторишь про эпизод, где та девка, которую зовут Кэрри, ходила на свидание с парнем, который ненавидел суши и сыпал плоскими шутками, и она пришла к выводу, что он годится только для одного.

— Для секса, — подытоживаешь ты, и если это был прыжок, то приземление вышло неуклюжим. Ты в этом не сильна, Вэйл. Ты плохо умеешь пересказывать сюжеты из этого ебучего ситкома.

Ты делаешь глоток воды.

— Ладно, я знаю, — говоришь ты. — Достаточно  болтовни про Кэрри Брэдшоу. Я поняла, парни.

Дик смеётся. Я смеюсь. Официант приносит ещё Я-НЕ-МОГУ-ЭТО-ПРОИЗНЕСТИ-И-Я-УСТАЛ-ЧТО-МЕНЯ-ПОПРАВЛЯЮТ. Вы с Диком уже всё попробовали. Вы живы. А я мёртв? Был ли я вообще когда-нибудь жив? Любовь — это то, что делает тебя живым. Истории, которые раньше заставляли меня чувствовать себя особенным, теперь заставляют чувствовать себя не-человеком, получеловеком. Твои родители водили тебя в ресторан с суши, когда тебе было двенадцать, а Дик работал в рыбном ресторане вместе с другими членами своей семьи,  в их доме у озера . Сердце колотится, и это не из-за тебя. Это я, Вэйл. У меня нет историй, только не таких. Специи мне не подходят, а другим людям нравятся. Все здесь жуют свой наан, свой Малай Галли , так что дело не в еде. Дело во мне. Я не Нью-Йоркский Книжный Мальчик.

Я Нью-Йоркский подросток-одиночка, сбежавший из дома и живущий в картонной коробке.

— Джо, — зовешь ты. Не Кьюсак . Не милый . Не солнышко . — Ты в порядке?