— Какие же последствия, Всеволод Сергеевич? — Норов широко улыбнулся. — Мы заберём Владимира и уйдём. Больше нам ничего от вас не надо. Ни земли вашей, ни санатория, ни этого замечательного недоверчивого леса.

Я усмехнулся на это и покачал головой.

— Я знаю все ваши планы, Севастьян Лаврентьевич. Все до единого. Вам мало будет одной воды. Заберёте Владимира, поставите его к делу, и через месяц выяснится, что станку нужно ещё сырьё. Что имеющегося мало. Вы захотите ещё и другой жизни. Той, что порождает сама природа. И сейчас вы пытаетесь меня дурить, делая вид, что моя земля тут ни при чём.

Я подошёл ближе, и теперь нас разделяло всего несколько шагов. Норов смотрел на меня снизу вверх, и удовольствие с его лица никуда не девалось.

— Мартын Оттович, — позвал он, не поворачивая головы. — Что скажете?

— Скажу, что сил у него почти нет, — ровно ответил спутник. — Я чувствую. Его хватит меньше чем на час пыток.

После ножа и озера энергия во мне плескалось на самом донышке, и всё, что я накапливал последние два часа блужданий, тянул из леса по капле, пока не давало ощутимого результата. Только силу мою он мерил, а счёт мой ему был неведом.

— Меньше чем на час, — повторил я и снова усмехнулся. — Допустим. И что вы станете делать через час, господа? Убьёте меня? Тогда вы сгинете в этом лесу. Потому что он будет за меня мстить.

Я обратился к деревьям у себя за спиной, не оборачиваясь, одним внутренним движением.

Ели тронулись с места все разом. Медленно, тяжело, с глубоким подземным скрипом корней, они сдвинулись плотнее, и это увидели все. Стволы вставали друг к другу, смыкая просветы, и через минуту за моей спиной стояла стена, через которую не прошла бы и лиса.

Мартын Оттович смотрел на стену без всякого выражения.

— Всегда можно прожечь себе путь, — сказал он. — А направление узнать проще, через час вы уже сами сдадитесь и всё расскажете. Куда идти и как выйти потом.

И он посмотрел на меня, многозначительно и спокойно.

Вот теперь пришла пора разыграть следующую карту, и разыграл я её по всем правилам: сбавил голос и чуть ссутулился, изображая человека, который пересчитал свои шансы и остался недоволен результатом.

— Господа, кажется, мы неправильно друг друга поняли, — проговорил я. — Я пытаюсь вывести нас к водоёму. Туда, где и прячется Владимир. А лес всячески этому мешает, вы сами видите, — я указал на стену деревьев за собой. — Дайте мне пару минут, я договорюсь, они расступятся, и мы пойдём дальше. Не могу сказать точно, сколько ещё идти. Но я вас выведу. Мне не нужны проблемы, господа, и Владимир, как вы понимаете, мне тоже не нужен. Мне нужно, чтобы вы ушли с моей земли. А что будет дальше, мы уж потом разберемся.

Стена за моей спиной стояла по моему же слову, и снаружи об этом не знал никто.

— Хорошо, — сказал спутник после долгого молчания. — Только чутьё у меня нехорошее, Севастьян Лаврентьевич. Мне этот человек уже не нравится.

— Тише, Мартын Оттович, — Норов поднял ладонь, и дальше заговорил по-французски, мягко и бегло, ничуть не заботясь о том, что я стою в трёх шагах. — Убить мы его всегда успеем. Давайте посмотрим, к чему это приведёт. Мне интересно.

Я сделал вид, что не понял ни слова. Хотя французский достался мне от предшественника вместе со всем остальным наследством этого тела и с местной речью, которая тоже отличалась от языка моего прошлого мира ровно настолько, чтобы первые месяцы я вслушивался в собственную речь.

Убить всегда успеем, значит, вот как вы запели. Посмотрим, кто к чему успеет, Севастьян Лаврентьевич.

— А скажите, барон, — Норов уселся на стволе поудобнее. — Вы ведь деловой человек. Неужели вам самому Владимир не пригодился бы? Тело, которое отдаёт жизнь и не умирает. При вашем-то санатории.

— При моём санатории люди платят деньгами, — ответил я. — А ваш товар оплачивают жизнью те, кто цены не назначал. Разное у нас с вами дело, Севастьян Лаврентьевич, хоть слова и похожие.

— Слова всегда похожие, барон. Но суть вы не улавливаете, слишком вы… правильный, — усмехнулся Норов по-русски. — Уговаривайте свои деревья. Мы никуда не торопимся. А пока насладимся видом, когда даже собственный лес от друида отвернулся.

Торопиться им и правда было некуда, а мне было, и оттого следующие полчаса я честно изображал уговоры: ходил вдоль стены, прикладывал ладони к стволам и вполголоса разговаривал с деревьями. Деревья слушали меня с полным пониманием и не двигались, потому что делать этого им не было велено.

Тишь я почувствовал заметно раньше, чем увидел глазами. Знакомое присутствие вошло в край моего чутья с севера, скользнуло по дуге и легло в подлеске за поляной.

Я выждал ещё немного, поднял голову от очередного ствола и поймал между ветвями два золотых огня. Образ пришёл ко мне короткий и ясный: готово.

— Ага, — сказал я и выпрямился. — Вот теперь пойдёмте, господа. Я уже набрался сил, и лес меня услышал.

Стена деревьев расступилась у них на глазах. Ели разошлись тем же тяжёлым подземным ходом, открывая прямую просеку, и дальше мы пошли быстро, без кругов и обходов: лес стелил дорогу, подставлял твёрдую почву и убирал ветви от лиц. Норов шагал рядом со мной и поглядывал по сторонам с откровенным любопытством.

— Вот так бы сразу, барон.

— Сразу так не бывает, — ответил я. — С живым всегда приходится договариваться. Вам ли не знать: вы же посредник.

Он рассмеялся на это легко и искренне.

К ущелью мы вышли всего через полчаса такого хода.

Оно открылось внизу серым каменным разломом.

— Чувствуете, какая энергия исходит? — спросил я.

— Мощно, — согласился Норов, и ноздри его дрогнули. — Очень мощно, барон. Признаться, я ожидал меньшего.

Конечно, он чувствовал: здесь это было сложно не заметить. Сила из недр насыщала эту воду испокон веков, и та же самая жила питала когда-то мой Исток, пока я не запер его собственной кровью. Исток лежал отсюда рукой подать, за гребнем, под живой горловиной из корней.

Только видеть его гостям было не положено.

Там, где над чашей поднималось ущелье с водопадом, теперь перед глазами были одни голые скалы, серые и скучные, с пятнами лишайника. Леонид навёл эту иллюзию к нашему приходу, по моему слову: лёгкую, из тех, что не давят на чутьё и оттого не вызывают желания присмотреться.

Смотрел Норов на скалы ещё долго, и иллюзия Леонида этот взгляд выдержала. Я мысленно записал теневику прибавку к жалованью.

Затем подошёл прямо к краю разлома, выбрал валун поудобнее и сел.

Усталость изображать не пришлось, она была настоящая. А вот руки мои под полой пальто сделали работу, которой не увидел никто: ремешок ножен отстегнулся от пояса, и чёрный нож лёг на камень у валуна, в тень, между двумя выступами. Та дверь, которую открыла моя кровь, вниз со мной не поедет. И лежать ей тут недолго: из укрытия за этим валуном следили сейчас глаза, которым я доверял, и они видели, куда лёг клинок.

— Всё, господа, — сказал я. — Я вас привёл. Дальше сами. Он внизу, у воды. Кричите, ныряйте, доставайте, как хотите. Моё дело было довести.

Они переглянулись.

— Пойдёшь с нами, Дубровский, — сказал Норов, и улыбка его сделалась шире. — Будешь нашим залогом.

— А мне-то там что делать? — я вздохнул, всем видом показывая, что никуда не собирался и планировал отсидеться на этом валуне до конца чужой работы. — Впрочем, воля ваша. Спорить с гостями я сегодня уже устал.

Верёвки висели на прежнем месте, все три, закреплённые за скалы, целые и нетронутые. Кирсанов тогда сберёг их от тварей, и теперь они пригодились там, где я и рассчитывал. Норов оглядел узлы с одобрением бывалого знатока.

— Хозяйственно у вас, барон. Готовились к гостям?

— Тут ходили мои люди, — ответил я чистую правду. — Под этой землёй лежит озеро, и с ним у меня свои счёты. Ваш Владимир выбрал для укрытия не самое спокойное место.

Вниз пошли по одному, и первым спустился спутник Норова. Следом я, а Норов сошёл последним, легко, и на песке отряхнул перчатки одну о другую.