— Тогда где-то есть первый, — медленно проговорила Лиза. — Тот, кто её принёс. Он ходил в купальни вместе со всеми, вода гасила заразу и в нём тоже, и он сам не знает, что болен.

Девушка уже листала журнал купаний, водя рукой по колонкам, и палец её остановился на одной строке. Мы посмотрели на неё одновременно, и я прикрыл глаза, потому что понял всё раньше, чем прочитал фамилию.

Кто у нас единственный сидит в купальне не курсами, а месяцами. Кто мотался по всей губернии и мог подцепить что угодно и где угодно. К кому в палату приходят посидеть со всего санатория, потому что человек он весёлый и рассказчик знатный.

— Гордей Лукич, — сказала Лиза.

— Гордей Лукич, — подтвердил я. — Сколько мы ему лечили руку, Елизавета? И всё это время не понимали, что заодно лечим весь санаторий от того, что он принёс. Вот она — правда. Что думаешь?

— Считаю, что вода была слишком хорошим лекарем, — ответила она без улыбки. — Теперь ясно, что из-за действия воды все лекари — и мы в том числе — разучились искать скрытые болезни. Больше такого не допустим.

Оставался вопрос, который в прошлой жизни задал бы любой совет директоров.

Почему сейчас?

Гордей живёт у нас давно, даже на время перестройки мы переселяли его в гостевые комнаты поместья. А купальни заперлись неделю назад, а сыпь высыпала за три дня по всем корпусам разом. Ответ мы с Лизой нашли сразу же. Пока вода действовала, она гасила заразу везде, где та поднимала голову, и в самом Гордее тоже.

Хворь не умирала, она пряталась, и каждый день купаний осаждал её. Мы убрали воду — и началось. Оттого все разом и заболели. Оттого и в разных корпусах. Болезнь не расходилась на этой неделе, она разошлась давно, просто теперь ей позволили набраться сил.

Гордею я сказал всё сам и прямо. Он выслушал меня, посмотрел на свою одеревеневшую руку, потом на здоровую, на которой из-под рукава выглядывали те же бледные звёздочки, и хмыкнул.

— Вот ведь я гостинец привёз, барин! Всю жизнь торговал, а такого товара ещё не развозил, — он помолчал и добавил уже серьёзно. — Вы меня в отдельный угол посадите от людей подальше. И скажите честно: чем это лечится?

— Пока не знаю. К вечеру скажу точнее. А сядете вы не в угол, а в новую пристройку — её к ночи достроят.

— Кто ж это к ночи пристройку строит?

— Дом и строит, — сказал я. — Он у меня живой, знаете ведь. Успели тут всякого навидаться.

Теперь требовалось место, где можно содержать инфекционных больных. Об этом мы изначально даже не думали, потому что в санатории инфекционным в принципе делать нечего.

Пристройкой я решил заняться сразу после обеда.

Встал у восточной стены санатория, положил ладонь на тёплый камень, оплетённый корнями, и объяснил, что мне нужно. Одиннадцать коек, отдельный вход, стены поплотнее и окна на солнечную сторону. Здание отозвалось с готовностью, по стене прошла медленная волна, и корни начали перестраиваться у меня на глазах, неторопливо, как перестраивается всё живое. К ночи обещало быть готовым.

Изолятор решал вопрос с заражёнными. Всем остальным я занялся по списку.

Первым пунктом в нём стояла соляная пещера.

Из всего моего лечебного хозяйства она одна не зависела от Истока никак. Соль, тёплый плотный воздух, галотерапия, как называл это профессор Гладышев.

Лёгочным она помогала и раньше, а теперь становилась главным инструментом, и заодно я собирался проверить одну мысль. Солёный воздух сушит. А всё худое, что завелось в моих краях за последний месяц, от воды и сохнет.

К пещере мы пошли с Варварой, и по дороге она успела изложить мне четыре идеи, поспорить сама с собой по двум из них и наступить в лужу.

— Смотрите, что выходит, — зачастила она, загибая пальцы. — Скамья на десять человек. Лёгочных у нас двадцать три. Значит, две смены, утро и день, по часу с четвертью. Слабых носить, носилки есть четыре пары. После пещеры тёплое питьё, у меня отвар с мать-и-мачехой заготовлен. И сыпных туда же третьей сменой, вечером, отдельно ото всех! Соль подсушит, я почти уверена, у Феклисты за ночь три звёздочки побледнели, я проверяла, а она у окна лежит, где сквозняк сухой!

— Стой, — сказал я, и она остановилась на полуслове. — Мысль про сыпных дельная, испытаем сегодня же на троих, не больше. Остальное утверждаю с одной поправкой. Расписание смен составишь не ты.

— Почему? — Варвара вспыхнула мгновенно.

— Потому что ты сейчас ведёшь травяную часть, сыпь и пещеру разом, и через два дня свалишься, а лекарей у меня и так мало. Расписание составит Сухомлин, это его ремесло. Твоё дело сказать ему, кого и когда. Учись раздавать работу, Варвара. Тот, кто всё делает сам, делает вполовину меньше, чем мог бы.

Она попыталась поспорить, но в итоге не нашлась и засопела, что означало согласие.

С её братом Вениамином вышло сложнее — ровно так, как я ожидал.

Гальваническую я велел развернуть ещё утром. Рекомендацию Гладышев оставил давно, при отъезде, среди прочих. Гальванизация при подагре и ревматизме, писал он, — метод в столицах отработанный.

А электричество у нас проведено, грех не пользоваться. Аппарат с недавних пор уже стоит, и заведовать им сам напросился Вениамин, у которого при виде любого прибора загорались глаза.

Когда я зашёл в процедурную, на кушетке лежал отставной чиновник Аполлинарий Саввич, ревматик со стажем, а Вениамин стоял над регулятором, и по лицу его я всё понял раньше, чем посмотрел на шкалу.

— Ну и как ощущения? — спрашивал он пациента с надеждой.

— Дык… покалывает, — неуверенно отвечал Аполлинарий Саввич.

— А сильнее если?

Рука его легла на регулятор, и тут я его остановил.

— Погоди.

Вениамин застыл. Я подошёл, глянул на шкалу и молча отвёл ползунок на треть назад — туда, где ему было положено стоять по прописи Гладышева, которая лежала здесь же, на столике, прижатая склянкой.

— Выйдем.

В коридоре он начал оправдываться раньше, чем я открыл рот.

— Всеволод Сергеевич, я по таблице смотрел, там запас двойной, я думал, если чуть прибавить, то и подействует быстрее…

— Ты думал, что быстрее — значит лучше, — сказал я. — Теперь слушай, что скажу я, и запиши в свою тетрадь, потому что это будет ответ на вопрос, который ты ещё не задал. У меня есть егерь, ты его знаешь, Данила. Самый сильный маг в этом доме после меня. Знаешь, чему я учил его дольше всего? Не бить, Вениамин Аркадьевич, потому что сила без выдержки — это не сила, а увечье, которое ждёт своего часа. С током то же самое. Медленно — это не отсутствие лечения. Это и есть лечение. Быстро человека можно только покалечить, для этого таланта не надо.

Вениамин смотрел в пол.

— Аполлинарию Саввичу назначено двенадцать сеансов, — закончил я. — Проведёшь все двенадцать на малой силе, по прописи, день в день. И на двенадцатый день сам придёшь ко мне и расскажешь, что увидел. Вот тогда и поговорим про «быстрее».

— Понял, — выговорил он. И, помявшись, всё-таки спросил. — А записать можно будет? Наблюдения по дням?

Вот за это я его и терпел.

— Нужно, — сказал я.

Ух… В который раз убеждаюсь: знания лекаря во мне часто пригождаются. В такие моменты даже не хочется изгонять Вельского из себя!

Сухомлина я нашёл в малом зале, где он репетировал на укулеле нечто бодрое, и следующий час мы с ним перестраивали санаторий.

Задача стояла простая, но скверная. Слух о том, что знаменитые купели барона Дубровского стоят сухими, уже пошёл: двое платных постояльцев съехали вчера, и ещё четверо уже задавали вопросы. Врать я запретил сразу. В этой ситуации санаторий мой никого обманывать не должен — здесь надо действовать быстро и без утайки. Иначе мы потеряем всех.

Это против моих принципов.

— Говорим так, — диктовал я, а Сухомлин записывал, поблёскивая пенсне. — Водолечение приостановлено по причинам, которые находятся в ведении хозяина. Взамен вводится сухая программа. Соляная пещера по сменам. Гальванизация по назначению. Гимнастика и растирания дважды в день, как прописывал профессор Гладышев. Кумысное питьё для лёгочных, договор со степняками у нас уже есть. Вечера ваши переводим с двух в неделю на четыре. И ещё, Сухомлин, прошу вас. Давайте хоть один вечер без Пушкина. Люди устали слушать одного и того же поэта.