— В дупле, — на выдохе ответил я. — Дед, это сейчас не важно совершенно. От твоих слов зависит очень многое. Эту вещь у меня хотели забрать час назад, наверху, у Истока. Я её не отдал.
— Не отдал, — повторил он медленно.
— Не отдал по одной причине. Ты спрятал её в лесу с каким-то умыслом. А я до сих пор не знаю, что именно у меня в сумке. Зато прекрасно знаю, что за неё торгуются.
Лицо его повернулось ко мне целиком.
— Важное, — выговорил Валерьян, едва заметно кивнул мне и растворился.
Я выругался вслух, употребив пару слов из прошлой жизни, которые в этой бы точно не поняли.
— Всеволод? — Виктор шагнул ко мне от стены. — Ты сейчас с кем говоришь?
Я поднял палец, и Сокольников замолчал на полуслове. А Славу подобным вещам учить давно уже не требовалось. Он стоял в трёх шагах от меня, держал белую рукавицу за поясом и смотрел на воду у провала — как на опасного зверя.
Валерьян материализовался меньше чем через минуту. Вылез он на этот раз прямо из камня у моего плеча.
— Помню, помню, — зачастил дед. — Наши его тогда убить не смогли. Как ни старались, никак не выходило. Сколько нас собралось, сколько железа снесли к воде, сколько народу полегло, а всё без толку. Сердце вырезали и в клетку поместили. Только этим и кончилось.
— Кто вырезал, дед? Ты сам при этом был?
— Я? — Валерьян качнулся и посмотрел куда-то мимо меня. — Меня тогда и на свете не было, внучок. Прадед мой рассказывал, а ему свой прадед рассказывал, и всякий раз выходило по-разному. Одно во всех рассказах держалось крепко. Пошло к воде сорок человек, вернулось шестеро, и шли они с той поры до самой смерти в обход всякой реки.
— Шестеро из сорока, — число меня не порадовало. — Дальше что было с сердцем?
— Дальше упрятали. И каждый из рода следил за тайником. Я вроде тоже перепрятывал…
Клетка у моего рода, если подумать, бывает только одна.
Всё, что Дубровские когда-либо запирали, они запирали деревом. Девять родовых печатей вплетены в живые корни. Поволжская аномалия держится древесиной уже которое поколение. Однако я целую неделю таскал в сумке деревянный лист и удивлялся тому, что не нахожу в нём ни капли магии.
Но оно и логично. Магии в самом сосуде никогда и не бывает. Вместилище само по себе деревяшка, и вся суть в том, кто сидит внутри.
— Дед, объясни толком. Что у меня сейчас в сумке?
Валерьян подплыл ближе и завис у меня перед лицом, и через его щёку я разглядел узор нароста на дальней стене. Даже перегар почувствовал.
— Сердце его, душа, — сказал дед. — Убить эту тварь никак нельзя. Внучок, мы всё перепробовали, весь род тогда съехался. Живое оно, и мёртвым не делается ни от какой магии или железа. Зато разделить его можно. Плоть отдельно, душа отдельно. Душа у него в сердце сидела каплями, и каждая капля своего часа дожидалась, чтобы вытечь наружу. Вот мы сердце и взяли.
Значит, всю дорогу от поместья до Истока сумка у меня текла. Холстина промокала насквозь, вода капала на сапог прямо на ходу, я перекладывал ремни и вытирал ладони о пальто раз в полверсты.
Здесь, под тремя саженями камня, в двух шагах от чёрной воды, холстина была сухая до последнего шва.
— Оно сочилось, — сказал я. — Всю ночь выделяло влагу, дед. С самой усадьбы и до Истока, а внизу перестало.
Валерьян дёрнулся так, что края его поплыли.
— Звало, — выдохнул он. — Своих оно звало.
— Объясни подробнее.
— А чем ему ещё звать, внучок? Голоса нет, рук нет, из клетки не выйти. Одна вода при нём и осталась. Капля просочилась, ушла в землю, дошла до реки, а в реке своя вода стоит. Вода воде передаёт, и дальше по жилам, до самого низа. Так они меж собой испокон веков говорят, а мы с тобой их разговора не слышим и не можем. Вот оно и капало тебе на сапог.
Я слушал очень внимательно, потому что итог этой арифметики проступал уже отчётливо.
Всё время, пока мы шли к Истоку, эти же капли воды приманивали к нам монстров. Не только из луж за нами следили — сообщали всем, кто под водой, о нашем местоположении, прямо как маяк.
Сердце звало своих. Единственным способом, какой у него остался.
— Хорошая работа, — сказал я вслух.
— Чего? — не понял Слава.
— Ничего. Отойди от воды на шаг, будь любезен.
Слава отошёл и ничего больше не спросил. Перестраховаться стоило.
— Дед, вопрос по существу. Оно сейчас может выйти из клетки?
— Пытается, — ответил Валерьян. — Всё время пытается, я его слышу. Только силы у него теперь нет. Капли-то оно растеряло, покуда своих звало. Само себя и обделило. Пока обратно не наберёт, крышку не откинет снова.
— А что будет, если откинет?
— До своих доберётся, а там и выберется из оков… Уходи, внучок, — сказал вдруг Валерьян совсем другим голосом, тихим, будто прощаясь. — Вот прямо сейчас разворачивайся и уходи. Я тут останусь. Мне много не надо, я один раз уже помер, второй раз не страшно совсем. Растворюсь в этой дыре и продержусь сколько получится. Может, на год-другой меня хватит. Кровь рода живая останется, а большего мне и не надо.
— Не пойдёт, дед. Ты идёшь со мной.
— Ты не понимаешь.
— Понимаю лучше твоего, — я поправил ремень на плече. — За спиной у меня едет старая тварь, которая раньше всем этим скопищем правила. Стоит ей выйти, и все восставшие в моих реках пойдут за ней немедленно. Они освободят её и сделают ради этого что угодно. Тогда никакой год не поможет, дед. Ты и час не продержишься.
Валерьян завис передо мной и довольно долго молчал.
— А ты подержишь один пролом сверху, — закончил я. — Один из тех, о которых мы с тобой пока даже не знаем, сколько их тут по всему своду. Такая сделка мне невыгодна с любой стороны, и в невыгодные сделки я не вхожу.
— Не верх я держу, а низ, — сказал он вдруг. — И вот это, — указал он на слои.
Я обернулся к стене и оглядел её заново.
Нарост поднимался от пола выше моего роста, серый, слоистый, спрессованный временем в подобие сланца. Каждый слой лежал на предыдущем плотно, шкура к шкуре, и таких слоёв над нами были сотни.
Разглядывая эту стену полчаса назад, я думал исключительно про запасы. Про кладовую, про сушёное мясо, про пасечника, который снимает урожай год за годом.
Никакая это была не кладовая, и понял я это с большим опозданием.
— Они его лепили, — проговорил я. — Твари эти самые. Из себя лепили, годами, слой за слоем. Ничего они тут не запасали. Они себе строили нового хозяина.
— Строили, — подтвердил Валерьян. — Долго строили, внучок. Я тут повисел и всего насмотрелся. Терпеливые они на редкость, головы у них нет вовсе, а дело своё делают исправно. И делали они хозяина не в первый раз, это уж третий по счёту.
— Зачем им новый, если старый есть? Даже два!
— А затем, что хозяин спал, которого они слепили вместо пленённого прежнего, — дед качнулся ближе к стене. — Тихая его усыпила, давно ещё, я и не упомню, при каком колене нашего рода это было. Она держала его сон всей своей рекой, всем живым, что в реке водилось, и спал он смирно до нынешнего месяца. А тварям этим без хозяина никак нельзя, на то заточена их природа… И покуда хоть одна в живых остаётся, будет себе хозяина искать. Вот они и взялись снова растить нового из самих себя. Почти вырастили, немного им оставалось. Только не успели.
— Потому что хозяин проснулся. Он и разбудил сердце прежнего.
— Оттого ты его и чувствуешь… Чувствуешь того, кто заперт в шкатулке. А иначе он бы и не явился. Магия… Тайник был хорош, не должен был вылезти, — закончил призрак.
Я сложил услышанное в уме, хоть оно и было сумбурное, и получил довольно скверную картину.
Вторую тварь на замену пленнику из шкатулки делали именно здесь, под этими самыми сводами. Третью на замену тому, кого уже усыпила Тихая, делают здесь же прямо сейчас, у меня перед носом. Мастерская находится там же, где и источник силы.
Выходит, хозяев у этой своры тварей было двое, и оба до сих пор живы. Первому вырезали сердце и заперли в дереве, и это сердце у меня в шкатулке. Второго усыпила Тихая, и месяц назад он проснулся. Третьего твари лепили себе на замену, пока второй спал, а закончить не успели.
